Страница 41 из 67
— Это не сейчас, — сразу определил Кулматов.
— Да, — сказал Паршин. — Наверное, минут сорок назад.
— Как же ты шел?
— Да так, сам не знаю. Шел, и все. Только больше не могу. Ни шагу. Скорее, околею.
Кулматов достал индивидуальный пакет. Сунул Паршину:
— Бинтуй. Очень туго. Очень!
Наложив повязку, постанывая и ворча, солдат с трудом обулся.
— Вставай. Опирайся на меня, — предложил Кулматов.
Паршин встал. Держась за плечо товарища, сделал несколько шагов и вдруг, словно сломавшись, подогнул ноги, рухнул на колени.
Сквозь спекшиеся, кровоточащие губы выдавил:
— Бросьте меня, ребята, к едрене фене. Всё! Спекся.
Кулматов сдвинул брови.
— Встать! — сказал он сурово. — А ну встать!
Невольно повинуясь рефлексу, воспитанному службой, солдат поднялся и выпрямился. Лицо его казалось вылепленным из некрашеного алебастра. На щеках рыжел негустой юношеский пушок.
— Рядовой Паршин, — произнес Кулматов уже мягче, — нам приказано дойти до Дарбара. Ты помнишь? Стоять на месте приказа не было. Людей оставлять мы не можем. И ты пойдешь. Даже если ноги не будет. А у тебя нога целая. Пошли! — Он полуобнял товарища, подхватив его рукой. — Пошли, нам твой автомат тоже нужен.
Качнувшись, Паршин сделал неуверенный шаг.
Так они и двигались рядом — двое на трех ногах. Шли, не очень-то веря, что дойдут.
К седловине перевала — крайней точке маршрута по хребту — группа пришла, вымотанная до крайности. Лица у ребят посерели. Все осунулись до неузнаваемости. Под глазами обозначились синие тени. Носы заострились. В глазах блуждало безразличие.
— Час отдыхаем, — сказал Кулматов и стал распределять, кому где занять позицию. Отдых отдыхом, но быть готовыми к неожиданностям вынуждала обстановка. — Дремать по пятнадцать минут, — разрешил он.
— По полчаса, — пытался утвердить свой распорядок Коля Кузин.
— По пятнадцать, — твердо повторил Кулматов.
— Почему? — не унимался Кузин.
— Ты отдохнешь полчаса, а другие не дождутся, если душман пойдет.
Достали фляги. Пополоскали рты. Драгоценную влагу никто не выплевывал. Настроение у всех по нулям.
Паршин вымотался до изнеможения. Это определялось с первого взгляда.
То вытягивая, то подбирая поврежденную ногу, которой не находил удобного места, он морщился от нестерпимой боли и глухо стонал. Ему все время хотелось завыть от отчаяния, и он завыл бы, если б не товарищи. Их присутствие помогало сдерживаться. Он стонал, а иногда скулил, произнося сквозь зубы слова, которым в школе не учат.
Кулматов не знал, как быть. Он понимал — бой будет свирепый. Душманы пойдут на удар, это точно. Не могут не пойти. Для них открытый перевал — единственный шанс. И ради этого бандгруппа будет драться отчаянно.
Паршин заметил колебания ефрейтора. Сказал, едва шевеля языком:
— На ме-ня… не гля-ди. Назна-чай… ме-сто. Бу-ду дер-жать…
— Ты лежи, лежи, — сказал рядовой Мальчиков с сочувствием. — Мы и без тебя перебьемся.
— У ме-ня авто-мат и ру-ки, — озлился вдруг Паршин. — Пока-жи мес-то, еф-рей-тор! Ну!
Пока люди отдыхали, Кулматов осмотрел всю зону седловины. Выбрал позицию так, чтобы держать круговую оборону. Духи могли появиться с обеих сторон перевала. Их надо было сдержать, не давая возможности пересечь гребень перегиба.
Осматривая скалы, Кулматов обнаружил пещеру. На четвереньках он пролез внутрь. Узкая горловина тянулась метра два, а за ней открывалась огромная каверна. Зажженная спичка не высвечивала высокого свода.
Через вход в грот пробивалась узкая полоска серого света. Приглядевшись, Кулматов увидел у стены большой штабель ящиков и мешков. По форме и длине понял: запас душманского оружия и боеприпасов.
— Ребята! — крикнул он. — Оружие!
Крик эхом отозвался и замер в темной глубине подземного лабиринта.
— Не трогай! — предупредил снаружи Ясное. — Могут быть мины!
В эти минуты Кулматов испытывал тягостное чувство ответственности, которую не мог разделить ни с кем. Прошли сутки, а им так и не удалось связаться с ротой. Барахлила ли рация или связи мешали скалы, отделявшие ущелье от перевала, они не знали. Принимать решение на бой предстояло вслепую. О силах врага, о месте его расположения им ничего не было известно.
После короткого отдыха солдаты стали готовить оборону. Таскали плитняк, выкладывали стрелковые ячейки. Устало переговаривались. Ходили, едва поднимая ноги.
Возников и Мальчиков выложили ячейку Паршину. Тот занял ее и сказал:
— Все, братцы. До победы не встану.
— Ребята, — уныло возвестил Лева Монахов, остановившись с огромной булыгой на краю склона, — как оружие? Сгодится?
— Особенно если львов семеро, — съязвил Лапин.
— Как понять? — поинтересовался Монахов.
— Историю о львах вспомнил, — пояснил Лапин серьезно. — Нас было пятеро, противников — двое. Мы дрались как львы. Когда силы сравнялись, мы побежали.
— Дима, заткнись! — в сердцах сказал Яснов. — Чем трепаться, проверь акаэм. Осечешься — я сегодня в стороне.
Лапин засопел обиженно и занялся делом: стал обкладывать ячейку глыбами плитняка.
Осечку он помнил. Она однажды едва не стоила ему жизни.
Работали они тогда в «зеленке». Лапин выскочил из-за дувала и столкнулся с нечесаным громилой. Нажал на спуск автомата, ствол которого почти упирался в живот противника. Выстрела не последовало. Оцепенение страха сковало движения Лапина. Он понимал: на то, чтобы взвести затвор, выбросить предавший его патрон, нет ни секунды.
Громила, приходя от неожиданности в себя, тягуче долго, во всяком случае, так казалось Лапину, замахивался ножом.
Ударить душман не успел.
Над ухом Лапина пугающе громко прогрохотала очередь.
Утробно охнув, дух повалился на Лапина, и тот, оттолкнув его рукой, отвел падение в сторону.
Страх отошел, оставив лишь легкую дрожь в ногах и царапающую сухость во рту.
Лапин передернул затвор, нажал на спуск. Выстрела не было. Оказалось, он израсходовал весь рожок и не догадался его сменить вовремя. Только потом он оглянулся: кто же ему помог? То был Яснов. Он бежал сзади и, когда понял, что происходит, долго не раздумывал. Вскинул автомат и через плечо Лапина в упор ударил по душману.
Позже, когда горячка боя ушла и чувства остыли, страшное стало казаться уже смешным.
— Жму, — рассказывал Лапин, — аж пальцы мокрые. А он — молчит…
— Он, ребята, не на спуск жал, а на скобу, — серьезно пояснял товарищам Яснов. — Посмотрите, аж согнул…
За трудным делом разведгруппу застал второй вечер. Когда окончательно стемнело, солдаты стали греться. Они топтались на месте, махали руками, колотили себя ладонями по бокам.
Такой обогрев давался недешево. Дневная усталость заявляла о себе гудом в ногах, тупым звоном в голове. Силы у людей сдавали. Рождалось безразличие ко всему, что происходило вокруг. Даже холод многим стал казаться не таким страшным, как раньше. Ложились прямо на камни. Прижимались друг к другу, проваливались в тяжкий, мучительный, как безвоздушная яма, сон.
Не спали двое.
Положив перед собой автоматы, у перевального гребня бодрствовали Кулматов и Мальчиков. Напрягая зрение, вглядывались они в глухую тьму, вслушивались в пустоту горной тишины.
— Молчат. — Таинственность ночи передалась Кулматову, и он говорил шепотом.
— Не подошли, видать.
Кулматов шевельнулся. Звякнул автомат, передвинутый поудобнее.
— Не, Ваня. Боюсь, они где-то рядом.
Он понимал: темнота наверняка задержала душманов и сейчас работает против них. Но произнести утешительные слова, особенно если сам в них не верил, он просто не мог.
— Это плохо, — отозвался Мальчиков. — Мы уже чуть дышим.
— Они тоже, — возразил Кулматов. — Потому, Ваня, коркма. Не боись, по-нашему.
— Я не боюсь. Просто жрать хочу.
— Терпи.
— Сколько?
— Много, наверное. Сколько точно, я не знаю.
— Давай по очереди отдыхать, — предложил Мальчиков. — Покемарь сначала ты.