Страница 74 из 115
Как мы видим, в этом вопросе царила полная неразбериха; труды французской экспедиции положили ей конец[170].
Лаперуз несколько раз вступал в сношения с жителями мыса Крильон; по его описанию, они более привлекательны, более предприимчивы, но в то же время менее великодушны, чем орочи, жившие в бухте Де-Кастри.
«У них есть, — рассказывает он, — очень существенный предмет для торговли, отсутствующий в Татарском проливе, а именно — китовый жир; в обмен на него они получают все свои богатства. Китовый жир добывают в большом количестве. Способ вытопки его, впрочем, не слишком рациональный, заключается в том, что китовая туша разрезается на куски и кладется под открытым небом на солнечный склон. Мясо гниет, а вытекающий жир собирают в сосуды из древесной коры или в бурдюки из тюленьей шкуры».
Миновав мыс Анива, названный так голландцами, фрегаты подошли к Курильским островам и некоторое время двигались вдоль берегов острова Компании (Уруп), пустынного, безлесного и необитаемого; затем они прошли между островами Симушир и Четырех братьев. Этому проливу, самому безопасному для мореплавания из всех, какие имеются в районе Курильских островов, французы дали название пролива Буссоль.
Третьего сентября увидели берег Камчатки, страны, «где взгляд с трудом привыкает к виду огромных, вселяющих почти ужас скал, на которых уже в начале сентября лежал снег и, казалось, никогда не бывает никакой растительности».
Три дня спустя корабли вошли в Авачинскую, или Петропавловскую, бухту. Астрономы немедленно приступили к наблюдениям, а естествоиспытатели совершили очень трудное и опасное восхождение на вулкан, расположенный в восьми лье от берега моря. Тем временем остальной экипаж, свободный от работ на корабле, развлекался охотой или рыбной ловлей. Благодаря радушному приему губернатора в увеселениях не было недостатка.
«Он пригласил нас, — рассказывает Лаперуз, — на бал, который устроил по случаю нашего прибытия; на нем присутствовали все женщины Петропавловска, как русские, так и камчадалки. Общество оказалось хотя и немногочисленным, но, во всяком случае, оригинальным. Тринадцать разодетых в шелка женщин сидели на скамьях вдоль стен комнаты; в их числе были десять широколицых камчадалок, с маленькими глазами и приплюснутым носом. И русские и камчадалки покрывали голову шелковыми платками — примерно так, как мулатки в наших колониях… Начали с русских танцев; музыка к ним очень мелодична, и они сильно напоминали казацкую пляску, исполнявшуюся несколько лет тому назад в Париже. Затем последовали камчадальские танцы; их можно сравнить лишь с конвульсиями одержимых. В танцах жителей этой части Азии принимают участие только руки и плечи, а ноги остаются почти неподвижными. Судорожные движения танцующих камчадалок производят тягостное впечатление; оно еще больше усиливается скорбными криками, которые вылетают из груди танцовщиц и являются единственной музыкой, помогающей им соблюдать ритм. Женщины так устают от подобных упражнений, что обливаются потом и долго лежат на полу, не имея сил подняться. Обильные испарения, исходящие от их тел, сильно напоминают запах рыбьего жира, к которому носы европейцев слишком непривычны, чтобы чувствовать от него наслаждение».
Прибытие курьера из Охотска прервало бал. Доставленные известия были приятны всем, и особенно Лаперузу, получившему сообщение о производстве его в чин начальника эскадры.
Во время стоянки французские мореплаватели разыскали могилу астронома Луи Делиля де Лакройера, члена Академии наук, умершего на Камчатке в 1741 году на обратном пути экспедиции, организованной по приказу царя для изучения берегов Америки[171]. Соотечественники возложили на могилу медную доску с выгравированной надписью; такую же честь они воздали капитану Чарлзу Клерку, помощнику и преемнику капитана Кука.
«Авачинская бухта, — сообщает Лаперуз, — несомненно является самой красивой, удобной и безопасной из всех, какие можно встретить в любой части земного шара. Вход в нее узок, и если бы на его берегу были построены укрепления, кораблям пришлось бы проходить под жерлами пушек. Якорь в ней прекрасно держит; дно илистое; две обширные гавани, одна на восточном берегу, другая на западном, могли бы вместить весь военный флот Франции и Англии».
Двадцать девятого сентября 1787 года «Буссоль» и «Астролябия» пустились в дальнейший путь. Лессепс, французский вице-консул в России, до тех пор сопровождавший Лаперуза, получил предписание направиться во Францию по суше — путешествие длительное и тяжелое, особенно в ту эпоху — и доставить правительству отчеты экспедиции.
Ближайшая задача Лаперуза теперь состояла в том, чтобы отыскать землю, якобы открытую испанцами в 1620 году к востоку от Японии[172]. Оба фрегата, держась 37°30' северной широты, прошли расстояние в триста лье, не обнаружив никаких ее следов, в третий раз пересекли экватор, прошли мимо тех мест, где, по указаниям Байрона, должны были находиться острова Дейнджер, но не увидели их, и 6 декабря оказались в виду открытых Бугенвилем островов Мореплавателей (Самоа).
Множество пирог немедленно окружило корабли. Взобравшиеся на палубу туземцы не могли создать у Лаперуза хорошего мнения о внешности островитян.
«Я видел только двух женщин, — рассказывает он, — и черты их лиц не отличались миловидностью. У младшей, которой могло быть лет восемнадцать, на ноге была отвратительная язва. У многих островитян на теле имелись большие раны; возможно, они были первоначальными проявлениями проказы, так как я заметил двух мужчин, судя по изъеденным язвами и невероятно распухшим ногам, несомненно страдавших этой болезнью[173]. Туземцы, ничем не вооруженные, приближались к нам с робостью, и все их поведение говорило о том, что они отличались таким же мирным характером, как и жители островов Общества и Дружбы (Тонга)».
Девятого декабря бросили якорь у островов Мануа. На следующий день восход солнца обещал прекрасную погоду. Лаперуз решил ею воспользоваться для того, чтобы осмотреть окрестности и набрать воду, а затем направиться в дальнейший путь, так как якорная стоянка оказалась слишком ненадежной и он не хотел рисковать, оставаясь там еще на одну ночь. Приняв все меры предосторожности, Лаперуз высадился на берег у источника, где его матросы наполняли бочки водой. В то же время капитан де Лангль направился к маленькой бухте, отстоявшей на одно лье от источника, «и эта прогулка, из которой он вернулся совершенно очарованный, восхищенный красотой виденной им деревни, явилась, как мы увидим дальше, причиной наших несчастий».
На суше начался оживленный торг. Мужчины и женщины продавали всякого рода изделия, кур, мелких попугаев, свиней и плоды. В это время какой-то туземец, забравшись в шлюпку, завладел мушкелем[174] и несколько раз ударил им матроса по спине. Четыре бравых молодца немедленно схватили островитянина и сбросили его в воду.
Лаперуз в сопровождении женщин, детей и стариков зашел далеко в глубь острова и совершил чудесную прогулку по очаровательной стране, обладавшей двумя неоценимыми качествами: плодородной почвой, не нуждавшейся в обработке, и климатом, делавшим излишней всякую одежду.
«Хлебные деревья, кокосовые пальмы, бананы, гуайявы и апельсиновые деревья снабжали этот счастливый народ здоровой и обильной пищей; куры, свиньи, собаки, поедавшие излишки указанных плодов, вносили в питание туземцев приятное разнообразие».
Первое посещение острова обошлось без столкновений. Произошло, правда, несколько ссор, но благодаря благоразумию и самообладанию французов, державшихся настороже, они не приняли серьезного характера. Лаперуз отдал распоряжение приготовиться к подъему якорей, но де Лангль настоял на том, чтобы сделать еще несколько рейсов за водой.
[170] Вопреки утверждению автора, путешествие Лаперуза далеко не до конца прояснило обсуждаемый вопрос. Прежде всего это касается пролива, отделяющего остров Сахалин от материка. Хотя поначалу Лаперуз и называет Сахалин островом, а впоследствии получает однозначные доказательства этому от местных жителей, нарисовавших на песке примитивную, но достаточно соответствующую действительности карту, он не смог пройти на север по Татарскому проливу в Охотское море. «Я стал бояться, — записывает он в дневнике плавания, — что крайне быстрое уменьшение глубины с продвижением к северу, делает невозможным проход этим проливом» (Voyage de La Рerouse autour du monde. Т. III. Paris, 1798. P. 87). День спустя, 24 июля 1787 года, французский капитан делает следующую запись: «…Мы не заметили никакого течения. Эта неподвижность вод, кажется, была доказательством того, что никакого пролива нет…» (там же. Р. 88). Лаперуз сделал вывод, что пролив, если он и существовал в недавнем прошлом, перекрыт песчаными мелями, почти достигающими уровня морской поверхности (цит. соч. Р. 87). Осторожный вывод мореплавателя был усилен категоричным высказыванием издателя его дневника, бригадным генералом инженерного корпуса Л. Миле-Мюро: «Весьма вероятно, что некогда Сахалинский пролив был судоходным, но теперь все заставляет полагать, что скоро он будет полностью занесен, а остров Сахалин превратится в полуостров» (цит. соч. Р. 90). Такое положение генерал объяснял обилием твердого материала, выносимого в акваторию Сахалинской рекой, как тогда французы называли Амур. Этот вывод казался тем более убедительным, что английская экспедиция под началом Броутона, побывавшая в Татарском проливе уже после Лаперуза, также не смогла пройти на север. Когда же в начале XIX века не нашла прохода и русская экспедиция на «Надежде» под командованием И. Ф. Крузенштерна, ошибка была возведена в ранг закона. В своей книге командир первой русской «кругосветки» пишет: «Когда Лаперуз начертал карандашом на бумаге Сахалин и противоположный берег Татарии, оставив между оными пролив, и показал то обитающим у вышеупомянутого залива [то есть в бухте Де-Кастри. — А. М.], тогда один из них, взяв у него вдруг из руки карандаш, провел черту через означение пролива и дал уразуметь через то, что Сахалин соединяется с Татарией узким перешейком, на котором растет якобы и трава и через который будто бы перетаскивают они иногда свои лодки. Сии известия, постепенное глубины уменьшение и бездействие течения побудили Лаперуза заключить весьма справедливо, что Сахалин или соединяется с Татарией перешейком, или канал, разделяющий сии обе земли, становится наконец очень узок, где глубина должна быть не более нескольких футов. Лаперуз, сообщая свое мнение, не утверждает оного совершенно, но сие приписать надобно, может быть, его скромности, которая не позволила ему утверждать настоятельно того, чего не испытал он сам собою. Сообразуясь с сим, продолжали до сего несправедливо изображать на картах Сахалин островом, а канал между оным и матерым берегом называть проливом Татарии. Испытания, учиненные нами на 100 миль севернее [И. Ф. Крузенштерн пытался пройти Татарский пролив с севера, со стороны Охотского моря. — А. М.], не оставляют теперь ни малейшего сомнения, что Сахалин есть полуостров, соединяющийся с Татарией перешейком» (Крузенштерн И. Ф. Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах на кораблях «Надежде» и «Неве». Москва: Географгиз, 1950. С. 206). Заблуждение было опровергнуто только полвека спустя, когда молодой флотский офицер Геннадий Иванович Невельской (1813 — 1876) открыл самую узкую часть Татарского пролива, носящую с тех пор его имя, и доказал, что Сахалин все-таки является островом.
[171] Имеется в виду вторая камчатская экспедиция В. Беринга и А. Чирикова.
[172] Лаперуз разыскивал легендарные острова, богатые золотом и серебром (Рика-де-Ори и Рика-де-Плата).
[173] Эти язвы на теле островитян появляются не от проказы, а от неумеренного употребления опьяняющего напитка кава, который туземцы делают из листиков, стебельков и корешков растения из семейства перечников. Проказа на острова Тихого океана была занесена позднее европейскими колонизаторами.
[174] Мушкель — деревянный молот.