Страница 172 из 178
Следующая атака решит все. Если соединиться с 27-й бригадой не удастся, то командарм может попрощаться с надеждой взять Козлово к шестнадцати ноль-ноль.
— Шестьдесят два.
Петров передал снаряд Осокину. Водитель сделал шесть шагов и осторожно просунул свою ношу в передний люк. Внутри снаряд принял Безуглый и, судя по всему, попытался уложить в один из «чемоданов».
— Не сюда, — скомандовал невидимый Протасов, — на полки клади.
Старший лейтенант невольно улыбнулся — Женьку сегодня словно подменили. Куда девалась прежняя забитость? Все еще бледный, наводчик держался хорошо, смотрел прямо, со снарядами управлялся не в пример вчерашнему — быстро, уверенно. Несколько раз Протасов, не дожидаясь приказа, прижимал немцев к земле огнем из спаренного пулемета. Черт его знает, что с ним случилось, но наводчик казался другим человеком. Утром он вроде порывался что-то сказать, но времени для разговоров не было — водители уже прогревали двигатели, а в машине не до того. Потом Женька еще раз попытался поговорить, когда танк в первый раз вышел из боя, чтобы пополнить боезапас. Тогда Гусев в последний раз сумел собрать большую часть батальона для какого-то совместного действия. Да и то Лехман и Загудаев оторвались от остальных и вели бой в одиночку, а поскольку раций у них не было, приказа на отход они не слышали. Загрузив в машины снаряды, экипажи вернулись в село, где мотострелки и кавалеристы с трудом отбивали немецкие контратаки, и с этого часа танки уже воевали сами по себе, либо парами — если видели рядом соседа. Полтора часа назад снаряд срубил антенный ввод, и «тридцатьчетверка» комвзвода оглохла. В какой-то момент старший лейтенант потерял из виду Луппова, с этого момента танк Петрова дрался в одиночку. Целей в деревне было много — почти каждый дом гитлеровцы превратили в опорный пункт, установив в подвале пулеметы или противотанковые пушки. «Тридцатьчетверка» прыгала с места на место, от забора к сараю, от поленницы к какой-то будке, Петров ловил в прицел вспышки и жал на спуск. Первый выстрел делали на ходу, пусть снаряд уйдет мимо амбразуры, но хоть ошеломит взрывом, оглушит, присыплет землей и обломками. Еще не успевала упасть на днище стреляная гильза, а Осокин уже без всякой команды останавливал танк, Протасов открывал затвор, окатывая себя и командира вонючим пороховым дымом, и заряжал орудие. Петров укладывал второй снаряд вслед за первым, и Осокин рвал с места, не дожидаясь приказа. Попал не попал — если ты сделал с места два выстрела, третий придет в тебя.
Дважды, отскочив назад, укрывшись за дымом, они слышали стук в башню чем-то железным, и, посмотрев в боковой триплекс — мутный почти до непрозрачности, — Петров открывал люк. Высунувшись из танка, комвзвода оказывался лицом к лицу с каким-нибудь командиром в серой шапке или черной кубанке, тот, разевая рот в еле слышном крике, просил танкиста задавить к е…й матери пулемет, а то головы не поднять! Оглохший Петров вылезал из башни, пригибаясь, бежал за командиром, выглядывал из-за угла и тут же отшатывался обратно. А немец свинцовой струей выбивал из бревен щепки, поднимал фонтаны снега, и кто-то в залегшей цепи снова кричал, истекая кровью. Старший лейтенант возвращался в танк, двадцать шесть тонн советской брони проламывались через развалины, выползали на улицу, целясь в русскую избу, что против своей воли стала вражеской крепостью. Коротко выл электромотор, разворачивая башню, и Петров гасил ненавистный пулемет двумя выстрелами — первый с ходу, второй с остановки.
Этот бой был тяжелее вчерашнего. Скирманово атаковало двадцать два средних и тяжелых танка, одиннадцать легких, мотострелковый батальон полного состава. Двадцать восьмая бригада, пусть и воевала без оглядки на соседей, свою часть работы выполнила, захватив высоту. Здесь же сражение превратилось в беспорядочную свалку, танки, пехота — все дрались сами по себе, так, по крайней мере, казалось Петрову. Начало сказываться нечеловеческое напряжение боя. Осокин уже не мог сам переключать передачи, старший лейтенант несколько раз слышал, как тот кричит: «Сашка, вторую!» — и радист бросал пулемет и наваливался на рычаг, помогая водителю. Протасов с каким-то хриплым рычанием закрывал затвор, с натугой вынимал из боеукладки снаряды. От пороховой гари кружилась голова, пушечные выстрелы, грохот очередей и звон попаданий слились в сплошной звонкий гул, перекрываемый ревом дизеля. Когда из переулка наперерез им выскочил серый угловатый танк, Петров отреагировал не сразу, секунду он тупо смотрел в прицел, вспоминая, какой снаряд в стволе, затем нажал на спуск и крикнул: «Протасов, бронебойный!», вскидывая кулак над казенником. Он ухитрился промахнуться с пятидесяти метров, и осколочный ушел вдоль улицы. Петров видел, как разворачивается плоская башня, увидел вспышку выстрела, почувствовал рывок машины и оглушающий, словно кувалдой, удар справа там, где сидел Женька. Осокин, увидев в щель приоткрытого люка серый борт, сам бросил танк в сторону, сбив немцу прицел, и болванка прошла вскользь по броне. Тонко вскрикнул наводчик, но через секунду затвор с лязгом закрылся, и Протасов прерывающимся голосом доложил:
— Заряжено!
— Васька, стоять! — заревел старший лейтенант, нажимая ногами на плечи водителя.
Танк встал, как вкопанный, Осокин, закусив губу, чтобы не закричать, вцепился в рычаги побелевшими пальцами. Он ждал второго попадания, но тут грянула своя пушка, и командир бешено крикнул:
— Попал! Бронебойный!
Снова упала на дно дымящаяся гильза. Протасов перезарядил орудие, и Петров, ради такого случая изменивший своему правилу, врезал немцу второй раз. Загрохотал курсовой пулемет:
— К-к-к-куд-а-а-а, су-у-у-ки! — выл радист.
Безуглый выпустил диск, дико матерясь на то, что не может развернуть ствол еще дальше и достать тех, кто выпрыгивает из серой машины.
Через пятнадцать минут Протасов доложил, что осколочных осталось два снаряда, и старший лейтенант принял решение выходить из боя, чтобы пополнить боезапас. Пятясь, они выползли с улицы, у последнего дома развернулись, и танк понесся к опушке, туда, где бойцы автороты разгружали «полуторки» со снарядами. На полпути навстречу им попалась «тридцатьчетверка» лейтенанта Самохина. Командир, сидевший, как и Петров, на башне, вскинул руку в приветствии, его танкошлем был сдвинут на затылок, из-под черного авизента[45] виднелся окровавленный бинт.
Пункт боепитания представлял собой два штабеля ящиков для снарядов.
— К правому! — крикнул старшина в ватнике, указывая рукой.
Осокин подъехал к правому штабелю, двое бойцов автороты уже сбивали крышки, готовясь подавать снаряды. Слева несколько красноармейцев быстро грузили в машину пустые ящики. Осокин остановил «тридцатьчетверку», и Петров приказал водителю вылезать: они будут подавать, Протасов и радист — укладывать. Командир уже перекинул ногу через борт, когда заметил, что наводчик зажимает рукой правое предплечье.
— Попало? Ну-ка, показывай, — приказал старший лейтенант.
— Да ерунда, поверху резануло, кажется, — замотал головой Женька.
— Показывай, быстро.
Протасов встал на сиденье и неловко стянул ватник — рукав гимнастерки потемнел от крови. Петров вытащил нож и вспорол рукав. Рана и впрямь была легкой, осколок брони, отбитый немецким попаданием, рассек кожу и мясо, пройдя по касательной. Вытащив из кармана индивидуальный пакет, Петров быстро наложил подушечку на разрез и туго перебинтовал сверху.
— Ну что, теперь иди в санпункт, — приказал командир.
— В санпункт? — Протасов осторожно, чтобы не потревожить рану, натянул ватник.
Несколько секунд наводчик молча смотрел вниз, словно его очень интересовала казенная часть танковой пушки Ф-34. Затем он поднял взгляд и спокойно, как человек, что-то для себя решивший, четко выговаривая слова, сказал:
— Товарищ старший лейтенант, прошу разрешения машину не покидать!
45
Плотная ткань, из которой шились форменные куртки и шлемы.