Страница 7 из 56
Думаю, я читала около часа или даже дольше, а потом задремала, согретая лучами дневного солнца, — положила щеку на книгу и, ощущая лень и покой, погрузилась в сон.
Проснувшись, я испытала чувство, близкое к панике: плохо понимала, где я нахожусь; осоловелая от длительного неподвижного лежания и вся липкая от пота, не в состоянии сфокусировать взгляд. Дворик был в тени, и я поняла, что сейчас около четырех-пяти часов дня пополудни. Я была голодна, чувствовала сухость во рту и раздражение, как будто меня разбудили до того, как я была готова проснуться. Я поднесла к глазам часы, но никак не могла разобрать: половина пятого или половина шестого? И в этот момент я отчетливо услышала — что было совсем необычно — звонок от входной двери в мой дом. В любом другом состоянии я бы не обратила на него внимания. Я почти всегда так поступала, правда, нельзя сказать, что меня тревожили очень часто — разве что приходили снимать показания счетчика или собирать благотворительные пожертвования, — ведь я давно избавилась от друзей. Но в тот момент, поскольку я была в полусонном состоянии и мое поведение подчинялось условным рефлексам, я, спотыкаясь, босиком протопала через кухню, по коридору в холл и открыла дверь, так до конца и не проснувшись.
За спиной визитера сияло солнце, поэтому в первое мгновение — правда, это продолжалось всего лишь долю секунды, — я не узнала его. Но вот я моргнула, взглянула на него снова и увидела розовое, пышущее здоровьем лицо Робина Карстоуна. Солнечные лучи слились в нимб над его чистыми, светлыми, аккуратно подстриженными волосами, а голубые глаза, излучавшие обычное для него страстное желание, подчеркивали свежий цвет лица. Мое сердце, бесчувственное уже в течение долгого времени, сжалось от одного его вида. Если бы я догадалась взглянуть на гостя из-за шторы в комнате, выходящей в холл, я бы просто не открыла дверь. А так я оказалась в ловушке в полном смысле этого слова. Я снова закрыла глаза в надежде, что это ошибка, но, открыв их, снова увидела перед собой Робина.
— О, хорошо, — сказал он и сделал движение в сторону двери, как будто намеревался войти: мускулистая волосатая нога согнулась, белая кроссовка опустилась на ковер в холле, — Я увидел машину и решил, что ты должна быть дома. Стоял и жал на кнопку, никак не мог понять, работает звонок или нет…
«Ну и лжец, — подумала я, — если трезвон разбудил меня в патио, естественно, ты, стоя здесь, прекрасно слышал его».
Я ничего не ответила, и ни один мускул не дрогнул на моем лице, — просто стояла, держась рукой за открытую дверь и опираясь о стену в холле, и чувствовала себя беспомощной. Не сомневаюсь, моя поза была очевидной — смысл понял бы любой, не настроенный столь решительно на то, чтобы пройти внутрь. Я делала все возможное, чтобы преградить ему путь.
— Принес тебе книгу Лоуренса, о которой мы говорили. Знаю, утром ты была слишком занята, но подумал, что сейчас не станешь возражать, ведь выходной день…
Он заглядывал мне через плечо, жадно всматриваясь в холл, как будто дом мог что-то поведать обо мне.
— Какой симпатичный холл, — произнес Робин.
Наши головы исполнили старинный бальный танец: он вытянул шею, чтобы рассмотреть холл, я же пыталась закрыть ему обзор.
— Я не помешал? У тебя никого нет? — Он улыбнулся, обнажив крупные белые зубы.
— Спасибо, что принес книгу, — наконец сказала я, протягивая руку. — Взгляну на нее в выходные, а в понедельник можно будет обсудить.
Робин крепко прижал книгу к обтянутой футболкой груди и придвинулся ко мне, как игрок в регби, намеревающийся сделать трехочковый проход, или как там это правильно называется? На долю секунды мне показалось, что он и в самом деле собирается плечом оттолкнуть меня, рвануть вперед по коридору и, успешно добравшись до кухни, броситься на пол, закрывая собой том Лоуренса. Одет он был подходяще.
— Я собиралась уходить, — осторожно сообщила я.
Он опустил взгляд на мои босые ноги, затем снова посмотрел мне в лицо, моргая белесыми ресницами, как филин. Потом расплылся в улыбке, вытянул вперед руку (другой он по-прежнему крепко прижимал книгу к груди) и очень осторожно прикоснулся к моей щеке.
— Нет, не собиралась. — Он радостно улыбнулся. — Ты спала. У тебя складочки здесь и вот здесь…
— Послушай, — произнесла я вполне учтиво, — я никого не приглашаю к себе. Это правило, вот и все. С тобой это никак не связано. Мне нравится быть одной.
С моей стороны было ошибкой озвучивать этот тезис. Я слышала собственный голос, звучал он мягко и с некоторым сомнением, то есть неубедительно. Кроме того, я недавно проснулась и поэтому медленно соображала. Будь я на его месте, меня бы такие слова тоже не убедили.
Когда я закончила свой спич, Робин снова моргнул и в его глазах появился хитрый огонек.
— Брось! — жизнерадостно возразил он. — Я проехал на велосипеде три с половиной мили в такую жару. Десять минут, и я уйду.
А потом Робин совершил блокирующий захват, как в регби: прижал меня плечами и, проскользнув в холл, занял там твердую позицию, так что я была вынуждена оглянуться и посмотреть на незваного гостя. Глубоко упрятанное чувство, когда-то называемое гневом, всколыхнулось в моей душе, но затихло, даже не достигнув максимума. О нет, из-за этого типа я не собиралась возвращаться в мир людских страстей и пороков. Я вежливо улыбнулась и повторила:
— Боюсь, мне действительно нужно идти. Извини, но я уже опаздываю.
Он не пошевелился.
Мы стояли в узком проходе, почти касаясь друг друга. Внезапно его рука потянулась к моей шее, и я увидела, как губы Робина, похожие на розовые раковины-гребешки, двинулись к моим. Я уклонилась — благодаря появившемуся неизвестно откуда шестому чувству, свойственному женщинам, — и мои глаза оказались на уровне его груди и книги, которую тот по-прежнему крепко сжимал, как талисман. Она называлась «Д.Г. Лоуренс: пророк сексуальности». Значит, вот какая книга должна была стать поводом к нашей уединенной литературной беседе?
Я поворачивалась в сторону входной двери, когда мой нос оказался в районе его подмышки, и я почувствовала резкий запах. Полузабытый запах самца, — его притягательность захватила меня врасплох. Я как могла широко распахнула входную дверь и твердо произнесла «До свидания!», глядя на дорожку, ведущую на улицу, и мечтая о том, чтобы он ушел.
— Прекрасный вечер, чтобы прокатиться на велосипеде в сторону дома, — особо вежливо добавила я.
Вы можете поинтересоваться, что помешало мне повернуться к нему и, ткнув пальцем прямо в могучую грудную клетку, сказать: «Выметайся! Убирайся немедленно! Не вздумай возвращаться! Не желаю тебя здесь видеть! Ясно?»
Думаю, я не сделала этого потому, что с самого рождения, как и многих девушек, меня учили не быть грубой. Я была хорошо воспитана.
Всем известно, что люди часто нарушают наше личное пространство (не будем говорить о ситуации, когда вы хотите обменяться с кем-нибудь слюной), но указать им на это в жестких недвусмысленных выражениях почему-то считается признаком истеричного поведения. О, да! Тогда я не вытолкала его взашей по той же причине, почему не надела джи-стринг на встречу с Джеком и позволила усадить себя на низкий ирландский стул, не сказав при этом ничего неприятного или резкого… Воспитанна! Некрасиво устраивать сцены. Давайте в будущем убережем наших дочерей от подобной судьбы! Мне было шесть лет, я возвращалась домой из парка, когда навстречу мне с боковой дорожки выступил мужчина. Он преградил мне путь. И, выставив свое главное сокровище напоказ, принялся говорить ласковые слова, сулил конфеты. Я понимала, что происходит что-то плохое. Но еще я знала, что всегда следует быть вежливой и — прежде всего — никогда не устраивать сцен. Поэтому я сказала: «Извините!» — надеясь, что он уйдет с моей дороги. Еще раз: «Извините!» Он приближался. В итоге только глубокий первобытный инстинкт к выживанию заставил меня уклониться от его широко расставленных рук и убежать домой, к матери. Но я не была груба с ним.