Страница 3 из 50
– Ну вот, а вы боялись, воображали избежание. Зачем? Всем всё и так понятно. Деньги к деньгам, истина к истине, а вам, друг мой, на скамеечку! Да на свеженькую, вы же русская Терпсихора! Устроитель танцевальных забав! – ублажал некий Пятнышко, уводя Июня Июлича к скамье.
– Друг мой, вспомните же, наконец, как в ожидании зимней сказки вам подали мятный чай со льдом и вы на третьем уровне одного уютного особняка, за шелковой дымчатой ширмой вдыхали тональности мускуса, меда, амбры, что были скрещены в каплях эссенции на ваших запястьях и шее. Бредили персональной тюрьмой, что уж совсем вразрез с вашей блудницей-совестью, а также вас посетила мысль особенной атмосферы, и спустя месяц вы уже были на пути к апельсиновым рощам. Но согласитесь, что это было уже после того, как сам Февраль Сатанинский протянул вам свою могущественную руку.
Июнь Июлич, кажется, вспомнил говорящего ему в ухо человека, хотя и с отвратностью, причину которой он для себя так и не определил, как, впрочем, и появление этой внезапной боли и немощи.
Это был преднамеренно одинокий для него вечер. Он отключил телефон, что болтался у него в правом кармане брюк, спустя час последовал и второй, тот, что под сердцем во внутренней стороне пальто. Был зимний вечер, конец февраля, он выплатил ссуду и брел вдоль витрин, минуя шизофрению и трафик. В месте, где он закажет спустя несколько минут ризотто с соусом из устриц, его никто не ждал, однако знали как постояльца. В те минуты он сам не мог ответить себе на вопрос, почему сделал именно так, это было бессознательное время того, как невыносимо захотелось ему выйти вон из информационной эпохи. И верите ли вы или нет, но Июню Июличу, по правде сказать, вдруг расхотелось вот так банально делать деньги. Он даже задумался о тенях великих художников и отчего-то припомнил яркий «Нокаут», как обильное цветение роз. Вы скажете: «Это подлинная йога, это дух пробудился, это промысел Божий», но как только Июнь чертыхнется, поскользнувшись нелепо, сам Февраль Сатанинский удержит его под руку со словами: «Именно так и заключаются вечные сделки».
Июнь обольстился перед крепкой рукой, это напомнило ему новогодний сюрприз, итогом которого станет утренний пунш. «В самом деле, от праздника вам не уйти, я предлагаю вам пройти вовнутрь», – пригласил Сатанинский, отпуская руку спасенного, и внезапно исчез, словно запах. Сам же Июнь, не обращая внимания на стечение обстоятельств, растворился в оживленной, сосредоточенной на своем атмосфере. «Не вздумайте это воровать…», – кто-то шепнул ему, когда он слизывал каплю темного меда с глубины крохотной серебряной ложечки для десерта.
«Мой мозг не культивирует гостеприимство», – отвечал сам себе, посмеявшись, расслабленный во всю плоть Июнь. «Думаешь, что дьявол способен спасать?», – продолжало что-то близкое ему.
«Я думаю о винопитии и полинезийском закате», – продолжал Июнь.
«Нет, ты не можешь об этом думать, потому что это не мучительный выбор, это только способ, как отдохнуть голове. Июньььь…», – затянуло что-то в самые раковины, будто карало его своим шепотом.
«Здесь самые крутые парни, я не потеряюсь, это всё мое», – и он дотянул мятный чай, возжелав что-то более существенное, как ему казалось.
«Ты шел, источая мысли, я гнал тебя, ты должен был упасть. Паденье стало бы твоим предлогом, твоей особой возможностью, твоим счастливым билетом, зачем ты позволил дьяволу спасти себя? Он увел тебя от Его дороги».
«Кто ты?», – замешался Июнь, сам в себе перепрыгнув самую высокую планку страха. «Чья дорога? Я на своем месте всё, что желал, всё поменял в своей жизни».
«Зачем глубоко думать о том, что улизнуло от тебя, что недоступно тебе. Почувствуй свои руки, они влажные, как твои скорые слезы».
«Счастье очень хрупкий фонарик, бывало, так поманит издалека, заразит своим духом, надеждой, а после пропадет с горизонта, словно кто-то украл, не то подло унес в неизвестность».
С тех пор он всё чаще слышал какого-то нового себя. Посылая флотилии, наполненные оправданьями, в самое сердце, списал всё на миражи своего возможного сифилиса. «Да, бессонница, голос изнутри… Вряд ли я посланник Бога. Это просто бактерия, вращающаяся вокруг своей оси». Идя прочь, Июнь осознавал, что нечто удерживает его здесь, или же нет, скорее нечто пригласило его сюда. «Кто эти скелеты, лики? Эти кто имеют послевкусие своих присутствий, язык весь связали своим „вяжет“ хурмы начинки кожицы». Его вина революционирует в истребленье, одни сожаленья остались, одни пересчеты, что не догнал, что не успел. Заморозит глаза своим безразличием, достанет пальто из пустого шкафа, выпьет немного сухого вина, хотя очень желалось сладкого, и вполне гармоничен с теми, кто изменяет мир. «Да на тебе эту власть! Отравись, наконец, иуда! Тебя злит, оттого что кто-то способен думать лучше, чем ты. Разум может быть только у тех, кто содержит свой дух в чистоте, всё остальное лишь попытки физических напряжений, сочетаемых с работой центральной нервной системы. Обыкновенная физика. Дистиллированная насыщенная полезными элементами вода с ценой, более чем минимальный оклад, в отношения разума не спасает».
«Я хочу быть один, я хочу быть один», – источал Июнь, трогая пробитую переносицу, уносясь в морозную звездную ночь, овладевая всё большими вопросами. Неожиданно узрел в своем сне белое пятнышко, напомнившее ему докторский халат, и это что-то комментировало его пагубное неизбежное перед собой действие. «Ну вот, еще вдохните, ну вот… вдохните и эти крошки. Вы молодец, только не делайте рекламу плохому. Мой деятель», – забавляясь, лукавил некто, всё, привирая на пустом месте, скидывал в бездну благородную сущность.
Вот так в самый нежный расслабленный день Июнь Июлич Никакой был затянут дьявольской пургой. Его несли огненные кони прочь через зимнюю Москву, загоняя в зазеркалье грешности, в грустную до пыток ночь. Отныне и во веки веков вечный неистребляемый смысл запрет свои ворота пред ним, поддав лишь успешный до поры до времени бизнес по передаче адского снега в традиционных портфелях.
Плетистые розы лишались поврежденных ветвей, заглядываясь в стеклопакеты знойного дня, когда Июнь Июлич уж по другу велся без оглядки, и что-то ужасное слушал о связях, старательно избегая глаголившего рта собеседника.
«Ах, Июнь Июлич, ну на что вам эта эпоха перекрестков? Эти битвы цветов, эмоций, этот развращенный пир? Дерзайте к нам в преисподнюю, там еще слаще…», – явственно произнесло Пятнышко, задумавшись в наставлениях. «Завтра, друг мой, вы должны быть в городе Fecamp, это портовый городок на берегу пролива Ла-Манш, добирайтесь туда, как хотите, главное – успейте заглянуть в местную церковь, там до сих пор можно лицезреть кровь Христову. Так познавательно, друг мой, так познавательно. Только помните, что в полночь отбывает ваше судно, на котором вам, увы, не придется спать. Впрочем, мы позаботимся о ваших сосудах».
«Я умру?», – в чертах пьянки произнес «Никакой», походя на слепого.
«Одно я могу гарантировать вам, это судно доставит вас прямиком в заснеженную Москву», – ласково усмехнулось Пятнышко, отпуская «Никакого» в путь.
Он, как великий сумасшедший князь, влачился, обличенный в бессмыслице своих действий, и одновременно трепетал в страхе, понимая что он даже не инакомыслящий, а всего лишь найденный. Дикая поросль – сужденья его. Он истрачен, исчерпан, наказан? Нет, друг мой, это верб.
Июнь Июлич Никакой сделал всё, как предсказали, он был мил и находчив в изобретательности своего графика, он даже учуял запах свежей трески, видя живые фасады города Fecamp той драматической эпохи и того способствующего случая. «Боже… Сколько плохого привело меня сюда», – подумал усталый Июнь, уже перевалившись с земли на отбывающее в никуда судно. Буквально перенося ненормальную жажду, он загляделся на циферблат своих особенных часов, поражаясь в стрессе и предопределении.
Человек под буквой «У»
«Отпустите! Руки прочь от меня! Подонки назначенные! Отпустите! Отпустите! Знайте, что это – Я! Это же – Я! Это же Я, не смейте!». Металлический холодный поручень служил реальной опорой его развязных действий, а под ногами черным мелким кубиком выложенная лестничная клетка устойчиво притягивала к себе. В этом месте всегда пахло вчерашней сыростью, что весьма напоминает тление кожи, так казалось его извечно заложенному носу и одной из пяти великих точек, что зажглись в его голове при появлении на свет.