Аромагия

- Не надо, Петтер, - повторила я, отстраняясь. – Я этого не стою.

- Стоите! – только и ответил он. А в его голосе и, главное, в запахе, чувствовалась такая убежденность, что спорить было бесполезно. И начал решительно: - Госпожа Мирра, я...

- Пожалуйста, не продолжайте! – попросила я, в протестующем жесте выставив вперед открытые ладони. Он ведь всего лет на семь-восемь старше моего сына! – Не нужно, я не хочу этого слышать!

Он потупился, до белизны сжал губы. Потом через силу проронил:

- Почему?

Я заговорила быстро:

- Послушайте, вы заслуживаете большего. Заслуживаете любви, семьи, детей, в конце концов!

Я сбилась и умолкла. На глаза отчего-то наворачивались слезы.

- Большего? - переспросил он глухо.

- Я не могу вам этого дать, - борясь с желанием закрыть глаза, произнесла я. – Никогда.

- Понятно, - слепо нащупав ручку, Петтер дернул за нее и почти вывалился наружу.

Только в воздухе остался запах горького миндаля – сладкий и ядовитый[32]...

Оглушительно хлопнула дверца, и я наконец крепко зажмурилась. Хотелось бежать следом, окликнуть, извиниться... Но за что? Я поступила правильно, отчего же так горько?

Посидев так несколько минут, я решительно выбралась из машины. Глупо прятаться от последствий своих поступков.

Узкая песчаная полоска берега едва-едва высовывалась из кружевной пены волн. Угрюмое небо опустилось брюхом на гладь моря, и теперь лениво покачивалось на воде. Все вокруг было серым, даже песок потемнел от грязи. Только зеленый мундир Петтера выделялся на этом фоне.

Пронзительные, надрывные крики чаек, кружащих над водой, резали слух. Моряки верят, что чайки – это души утонувших матросов, хотя сомневаюсь, что души могут так вонять и столько гадить.

Мои сапожки при каждом шаге увязали в песке, от которого тянуло холодом. Я поежилась и плотнее запахнула воротник. Хотя в Ингойе значительно теплее, чем в окружающих широтах (благодаря теплому морскому течению и вулкану, подогревающему землю снизу), однако и здешний климат нельзя назвать благодатным. А чуть дальше к северу море и берег усеяны ледяными глыбами, которые в солнечную погоду похожи на сверкающие бриллианты.

Преодолевая сопротивление ветра и песка, я подошла к мальчишке, который стоял у самой кромки воды, скрестив руки на груди. Он неотрывно смотрел на небо и даже не обернулся, когда я коснулась его плеча.

- Петтер? – позвала я и сглотнула слюну, пытаясь избавиться от желчного привкуса на языке.

- Да, госпожа Мирра, - голос мальчишки звучал безжизненно.

Пахло от него травянисто и остро – осокой – «не тронь меня!».

Подумалось, а что, если однажды моему сыну любимая скажет то же самое? Утешит ли его то, что она поступает, как лучше?

Захотелось обнять мальчишку, пригладить его каштановые вихры, прошептать на ухо что-нибудь ласковое... Однако я сдержалась: надо думать, Петтеру будет легче перенести жалящее «нет», чем мою почти материнскую нежность.

- Пойдемте в автомобиль, - предложила я неловко.

Он будто не слышал, все так же напряженно глядя на что-то белое в густом киселе туч. Любопытно, чем его заинтересовала обычная чайка?

- Почему люди не летают, как драконы? – вдруг спросил Петтер с неожиданной горячностью.

От него пронзительно потянуло кедром, как будто из холодного просоленного песка вдруг выросли хвойные исполины, протянули к угрюмому небу разлапистые колючие ветви. Так пахнет решимость.

- Такова наша природа, - пожала плечами я. – Если бы боги хотели, чтобы мы летали, они дали бы нам крылья.

Мальчишка наконец обернулся. Глаза его сверкали то ли яростью, то ли непролитыми слезами.

- Неправда! – возразил он запальчиво. – Нам дан ум, а остальное мы сами построим!

Я глядела на него во все глаза, удивляясь, насколько разительно он преобразился. Темные глаза горели уверенностью, горделиво распрямленные плечи оказались неожиданно широкими, грубоватые черты лица будто высечены из камня, а надо лбом сосновыми иголками топорщилась челка. Он вырастет в очень привлекательного мужчину – пусть не красавца, но притягательного своей яркой личностью.

- Вы о самолетах? – уточнила я, стараясь отбросить видение взрослого Петтера. – Опыты братьев Рауд любопытны, однако они не могут тягаться с теми же драконами

- Пока не могут! – жару в голосе мальчишки позавидовал бы и вулкан. – Но над этим работают лучшие конструкторы! Рыжие братья[33] сделали только первый шаг, с тех пор мы уже многому научились. А однажды научимся летать даже лучше, чем эти...

Он махнул рукой в сторону облаков, и я, приглядевшись, едва не вскрикнула от удивления. То, что я приняла за чайку, оказалось парящим в вышине драконом.

- Исмир? – вырвалось у меня.

Я тут же прикусила губу, но поздно. Мальчишка потемнел лицом и сжал кулаки, источая гремучую смесь ароматов горчицы, дегтя и гниющих водорослей.

- Вы влюблены в него, правда? Скажите честно, поэтому вы оттолкнули меня?

- Петтер, что за нелепые выдумки? – поморщилась я, стараясь поровну отмерить насмешки и удивления. – Не забывайте, я замужем.

- Лучше вы не забывайте об этом! - пожалуй, голосом Петтера можно было травить тараканов. - Вы так много ему позволяете, что об этом скоро будет шептаться вся Ингойя!

У меня перехватило дыхание, и захотелось отвесить пощечину наглому мальчишке.

- Надо думать, недавно, в автомобиле, вы защищали интересы моего мужа! – не удержалась от ответной шпильки я.

Лицо его вспыхнуло, и он шагнул вперед, заставив меня малодушно отступить.

«Пожалуй, не стоило его дразнить!» - мелькнула здравая (увы, запоздалая) мысль. Доведенная до предела мышь может броситься на кошку, что уж говорить о влюбленном мальчишке, распаленном ревностью и близостью предмета обожания!

В шаге от меня Петтер будто споткнулся. Резко остановился, глубоко вздохнул и схватил меня за руку.

- Я не буду извиняться! – выпалил он, глядя открыто и упрямо. И добавил вполголоса: - Я должен был попробовать.

Осторожно отодвинув перчатку и рукав, он коснулся губами бьющейся на моем запястье жилки.

- Петтер, прекратите! – потребовала я, силясь унять невольную дрожь.

Он медленно поднял голову. А глаза у него шальные и щеки пылают румянцем.

- Как прикажете, госпожа Мирра! – и не понять, чего больше в его голосе – горечи, гнева или смирения.

Хм, а не такой уж он и мальчишка: выше меня на голову, да и детская пухлость губ странно сочетается с морщинкой меж бровей и упрямым взглядом.

- Петтер, – вздохнув, проговорила я устало, - поймите, каковы бы ни были мои чувства, я не могу дать Ингольву повода для раздельного проживания. Потому что тогда он не позволит мне видеть сына!

Мальчишка мотнул головой, как лошадь, отгоняющая овода.

- Но я... – начал он. Возражения его потонули в раздавшемся с неба реве.

От неожиданности я вздрогнула и, отпрянув от Петтера, зажала уши руками. Над нами, то снижаясь, то снова взмывая вверх, кружил белоснежный дракон. Его чешуя слепила глаза, как снег в погожий день, а грация движений завораживала настолько, что я опустила руки, любуясь его танцем в небе...

Петтер, запрокинув голову, крикнул что-то яростное, но внезапно разбушевавшийся ветер подхватил и унес его слова, как осенние листья.

Еще немного покружив над нами, дракон нырнул в облака.

Как-то резко повалил снег, стремительно укрывая землю, а холодный воздух ревущим водопадом устремился вниз. Густые пушистые хлопья, похожие на клочки ваты, при каждом вздохе норовили забиться в нос, налипали на ресницы.

Вьюга, начавшаяся за считанные мгновения, бесновалась вокруг. Ни за что не поверила, что такое возможно!

Петтер что-то сказал, но за ревом бури слов было не разобрать.

«Не слышу!» - попыталась крикнуть я, но губы не подчинялись.

Он и сам, должно быть, сообразил. Дернул меня за руку и, пригибаясь, бросился к автомобилю. Идти было тяжело: порывы ветра сбивали с ног, хлестали по щекам, выбивали слезы из глаз...