Жюль Верн

Работая над вторым томом полярных приключений капитана Гаттераса, Жюль Верн завершил и отправил Этцелю рукопись «Парижа».

Он не сомневался в успехе. Он надеялся на успех. Он был уверен в успехе.

Как ни хороши были «Пять недель на воздушном шаре», но между этим сочинением и, к примеру, «Отверженными» Виктора Гюго была, скажем так, разница. Роман «Париж в XX веке» должен был эту разницу сгладить. Этим романом Жюль Верн вторгся в настоящую литературу. Он действовал как мэтр Виктор Гюго, как Оноре де Бальзак, даже как нелюбимый им Эмиль Золя. Жюль Верн теперь писал о самых обычных вещах, о том, что будет со всеми нами. Не с отдельной экспедицией в экзотические края, а со всеми французами, с парижанами точно. Ну да, Майн Рид, Вальтер Скотт, Джеймс Фенимор Купер, капитан Марриэт, — все они создают замечательные, всеми читаемые книги, но когда критики всерьез заговорят о неведомом будущем, то без обращения к «Парижу в XX веке» они не смогут обойтись. Как не обходятся сейчас без перечисленных выше имен, говоря о настоящем.

Эстель поддерживала такие настроения.

Молодой писатель нуждался в ее поддержке.

Он долгие годы мечтал о женщине, с которой можно обсуждать не только моды или светские слухи — с этим прекрасно справлялась и Онорина; ему хотелось любить женщину, которая будет понимать то, о чем он пишет, и чтобы в хорошенькой головке ее не смешивались механически обыденность и приевшаяся романтика художественных салонов.

Даже скупость Жюля Верна, его чисто французская скупость, несколько умерилась благодаря влиянию белокурой красавицы. Правда, этому помогало и то, что Онорина не всегда могла контролировать поступление его гонораров.

Мадам Дюшен жила теперь в Аньере, и он понимал, что это — ради него.

Подобных чувств Жюль Верн не испытывал со времен своей юношеской влюбленности в Каролину. Что же касается Онорины… Да, типичный брак по расчету… Ни она, ни он этого не скрывали… Такой же брак по расчету, как и у Эстель с Шарлем… Других вариантов, к сожалению, нет. Человек не просто любит жить, человек любит хорошо жить. В одиночку справиться с тяготами жизни трудно. У общества свои законы, не всегда можно переступить через них. Шарль Дюшен был старше Эстель на 14 лет, у него было свое дело. И, к счастью для влюбленных, дело это (нотариальная контора), благодаря стараниям Эстель, находилось в Кевре, достаточно далеко от Аньера…

2

Любовь и успех возродили Жюля.

Он чувствовал себя способным на всё.

Он теперь иначе смотрел на людей, которыми совсем недавно восхищался, которым, что скрывать, нередко завидовал. Он чувствовал, что с помощью талантливого издателя и своего собственного таланта (Эстель не уставала напоминать об этом) он поистине горы свернет. «Париж в XX веке» должен был показать Этцелю, что выбор его сделан правильно. Зная литературные вкусы издателя, в главе «О некоторых авторах XIX века и о том, как трудно достать их книги» Жюль Верн специально коснулся давней, правда, умело до поры до времени затаенной обиды. Ему почему-то вдруг показалось, что жесткая критика кипящего литературного мира понравится Этцелю.

«Бальзак, де Мюссе, Ламартин — все они давно позабыты», — с чрезвычайной легкостью заявлял в романе Мишель — молодой человек грядущего XX века. Жюль Верн хотел раз и навсегда поразить издателя смелостью и независимостью своих суждений. Он ядовито высмеивал вчерашних кумиров, от которых если кто и останется, то разве что Поль де Кок (1793— 1871) (вполне возможно, что романы Поль де Кока нравились мадам Дюшен. — Г. П.). А на смену грязным натуралистическим творениям Эмиля Золя (1840—1902) или высокомерной стилистике Постава Флобера придут книги совсем иного плана.

Какого? Да научного, прежде всего!

Жюль Верн даже приводил названия таких книг.

«Теория трения» — в двадцати томах. «Обзор трудов по проблемам электричества». «Практический трактат по смазке ведущих колес». «Электрические гармонии», изложенные исключительно в стихах. «Раздумья о кислороде». «Поэтический параллелограмм» (сразу вспоминается «Треугольная груша» А. Вознесенского. — Г. П.). Вот что должно интересовать нормальных людей. В конце концов, умный издатель, а Этцель, несомненно, относился к умным издателям, должен понять главную мысль молодого автора: будущее формируется сегодня, и формируется оно сегодняшними взглядами на жизнь и прогресс. 

3

Идеи, изложенные в фантастическом романе, должны были раз и навсегда сокрушить принципы на глазах устаревающего романтизма.

Еще в 1827 году, то есть за год до рождения Жюля Верна, в предисловии к знаменитой драме «Кромвель» Виктор Гюго подробно изложил пресловутые принципы. Разумеется, романтизм еще жив, принципы его еще продолжают работать, но мэтр не видит, не учитывает того, с какой невероятной мощью вторгаются в жизнь техника и наука. Конечно, мэтр прав: никому не следует подражать, верить можно только природе и собственному вдохновению. Конечно, мэтр прав: вовсе не романтические литературные персонажи воплощают в себе все самое величественное и прекрасное, а обыкновенные люди. Хотя нет. С последним утверждением можно спорить. Жорж Кювье (1769—1832), или Антуан Лавуазье (1743—1794), или Давид Ливингстон в быту, возможно, всегда вели себя как обычные добропорядочные люди, но их мощные умы так сильно воздействовали на историю всего мира, что их ни в коем случае нельзя было считать людьми обычными…

Да, мэтр прав: современный писатель всегда должен помнить о точности места и действия. Размытые романтиками пейзажи Франции или заморских территорий требуется теперь писать просто и ясно. Достижения науки позволяют делать это. Долой Шекспира! Да! Но долой и Буало! Долой и самого мэтра Виктора Гюго!

Да здравствует точность! Да здравствует научный подход!

«Месье, ваш отец был художником, — говорит Мишелю Дюфренуа, молодому герою романа, некий опытный, поживший господин Бутарден, опершись одной рукой о классический камин, а другую спрятав в карман жилета. — Я хотел бы думать, что вы не унаследовали злополучные наклонности своего отца. Я вижу, вы охотно путешествуете по зыбучим пескам идеального, а это опасно. Сами видите, пока что самым очевидным результатом ваших усилий стал только пресловутый приз за сложение латинских стихов, который вы позорно заработали. Нет-нет! Я не потерплю поэтов в своей семье! Я не потерплю жалких субъектов, плюющихся рифмами! Запомните, что артист недалеко ушел от обычного кривляки, которому я бросаю из своей ложи сто солей, дабы он позабавил меня после обеда. Вы слышите, Мишель? Никаких талантов! Долой таланты! Сегодня важны только способности, так что забудьте про свои нелепые стишки. Отныне вы будете служить не где-нибудь, а в банке "Касмодаж и К°" под просвещенным началом вашего кузена…»

«Правда искусства не совпадает с правдой действительности», — заметил как-то Гюго. Но вот странно: при личной встрече мэтр почему-то не сумел разглядеть в юном Жюле Верне поэта. Это до сих пор больно уязвляло последнего.

В некотором смысле «Париж в XX веке» был прямым ответом мэтру.

«Ты берешь привычные поэтические сюжеты, а для поэзии нынешнего времени это вовсе не обязательно, даже не нужно. Ты воспеваешь привычные надоевшие всем луга, долины, облака, звезды, любовь, все, что относилось и относится к прошлому, а сегодня все мечтают о будущем».

Отсюда вывод: «Стихи должны славить прежде всего науку и промышленность!»