Страница 48 из 85
— Знаешь ли, — поделилась она однажды со мной, — порой мне кажется, он ее не переносит.
— Не может быть, — сказала я, отворачиваясь.
— Несчастнее брака не бывает. Иногда она проговаривается в полусне, под действием наркотика. Время от времени я даю ей снотворное. Предписание врача. На днях, например, разговорилась: «Все равно он попал в мою сеть. Пускай себе побарахтается — все равно ему не вырваться, пока я жива».
Я содрогнулась.
— Что, шокирует? Бедная моя скромница Анна. Но ведь и ты небезупречна — во всяком случае, на взгляд мисс Рандл. Она шепчется о тебе не меньше, чем обо мне.
— Эта женщина склонна видеть то, чего нет.
— Согласна. Но с такой же ясностью, с какой она видит то, что есть. По-моему, Анна, нам с тобой надо быть начеку с мадам Рандл.
— Шантель, — спросила я, — а что думает Рекс об… Австралии?
— О, он считает ее страной больших возможностей. Тамошнее отделение цветет, как благородный лавр, и, естественно, это процветание станет еще заметнее с его прибытием на место.
— Я хотела спросить о… расставании с судном.
Окинув меня невозмутимым взглядом больших глаз с прозеленью, она сказала:
— То есть как он распрощается с «Невозмутимой леди»?
— Нет, как он распрощается с тобой?
Она улыбнулась.
— Подозреваю, немного взгрустнет.
— А ты?
— Возможно, и я.
— Тебе словно безразлично.
— Мы ведь с самого начала знали, что он сходит в Сиднее. Чего ради нам делать вид, будто это большая неожиданность?
— О тебе не скажешь: душа нараспашку.
— Фу, какая смешная банальность, Анна. Но я тебя не виню. Только представь: выворотить все наружу. Что, по-твоему, станется с нашими сосудами и сердцем в таком положении?
— Неужели все сестры так хладнокровны?
— Наша кровь, дорогуша Анна, имеет нормальную температуру.
— Прекрати паясничать, Шантель. С тобой все в порядке?
— Я уже тебе отвечала: со мной всегда будет все в порядке.
Это было единственное, чего я могла от нее добиться. Только сумеет ли она выдержать свое беспримерное хладнокровие, когда мы выйдем из Сиднея, а он в самом деле останется на берегу?
Настал вечер бала. Я завернулась в шелк, который купила в Порт-Саиде, надела белые златошвейные туфли с загнутыми носами, а на лицо, на манер чадры, намотала шарф с блестками.
— Вы прямо красавица, — польстил мне Эдвард, когда я показалась в его каюте.
— Только в твоих глазах.
— Нет, во всех глазах, — упорствовал он.
В тот день ему нездоровилось из-за того, что переел накануне. О слабости говорило уже одно то, что он провалялся в постели большую часть дня. Джонни сидел с ним в каюте за компанию, они вместе рисовали.
Так как Эдвард весь день ничего не ел, я решила дать ему перед сном немного молока. Он не противился, и в каюту прислали молоко с печеньем. Но, увидев все это, он вдруг закапризничал, сказал, что выпьет позднее, когда проголодается.
Я нарядилась и заглянула к Шантели продемонстрировать свой костюм и узнать ее мнение. Но ее там не оказалось, и я решила подождать. Я была уверена, что она скоро придет, иначе не успеет принарядиться сама. На кровати лежали турецкие шаровары из зеленой кисеи и туфли вроде тех, что я купила в Порт-Саиде.
Ждать пришлось недолго.
— Боже, ты уже готова! — воскликнула она, войдя.
«Не с Рексом ли она была», — подумала я. Как мне хотелось, чтобы она поделилась со мной.
— Я вернусь, когда ты оденешься, — предложила я.
— Не уходи. Мне понадобится твоя помощь. Не так просто влезть во все это.
— Итак, я горничная твоей светлости?
— Да, вроде бедняжки Валерии Стреттон.
Лучше бы она этого не говорила. Куда ни глянь, всюду своя загадка: сразу вспомнились описанное в дневнике Шантели таинственное появление матери Реда в испачканных ботах — тотчас после этого она заболела. Жизнь словно поток: снаружи кажется прозрачным, а когда приблизишься — мутный: не разглядишь, что творится под поверхностью.
— Почему ты вспомнила ее? — спросила я.
— Сама не знаю. Так, пришла на ум. Не правда ли, чудные шаровары? В Порт-Саиде купила.
— Только ради этого случая?
— Решила ошарашить мисс Рандл — хотя бы ради этого стоило приобрести.
Она надела шаровары. Туфли замечательно шли к ним. Я еще не видела такого блеска в ее глазах, как в тот вечер. Так ее возбудила примерка костюма. Плечи она обернула зеленой, в тон шароварам, тканью, искусно собрав ее спереди в прилегающий лиф. От ее вида прямо дух захватывало.
— Недостает только сверкающей диадемы в волосах, — вздохнула я.
— Ничего. К тому ж у меня ее нет. Я распущу волосы. Так будет еще эффектней.
Ее вид был способен поразить кого угодно.
— Шантель, ты самая очаровательная женщина из всех, кого я видела! — воскликнула я.
В ответ она обняла и расцеловала меня. Мне показалось, в ее глазах блеснула слеза. Но, тотчас овладев собой, она возразила:
— Возможно, ты просто не видишь, какая я на самом деле.
— Никто не знает тебя лучше меня, — твердо сказала я. — Никто. Невозможно быть одновременно красивой и… недоброй.
— Что за чепуху ты несешь! Или хочешь, чтобы я вырядилась святой? К сожалению, я не знаю арабских святых, а ты?
— Нет, ты будешь эффектней в роли невольницы.
— И надеюсь доставить себе маленькую радость, поквитавшись с мисс Рандл. По крайней мере, мы с тобой будем два ярких пятна на фоне всех этих унылых бурнусов. Или я неправильно выразилась, моя ученая подруга?
— Насчет этого можешь не сомневаться, но я вовсе не уверена, что все будут в бурнусах.
— Я точно знаю: навела справки. Рекс наденет бурнус. Гарет Гленнинг тоже, даже мистер Гринелл проговорился мне, что припас бурнус. Миссис Г. раскудахталась, что это просто замечательно, будет о чем рассказывать внучатам. Хотела бы я знать, будут ли и они так же много говорить о дедушке, как он молчит о внуках. Айвор Грегори сказал, что на судне их полный склад — бурнусов то есть, и кое-кто из команды непременно воспользуется. Лично он намерен его надеть. В конце концов, что еще может носить мужчина?
— Такое впечатление, словно попадаешь на арабскую улочку.
— Разве не в том и смысл всей затеи? Ну вот, я готова. По-моему, надо и мне смастерить чадру, как считаешь? Видишь ли, мы с тобой чем-то похожи, хоть на мне шаровары.
— Что ты, совсем не похожи. Твой костюм ближе к жизни, не говоря уж о том, что красивее.
— Анна, дорогуша моя, вечно ты себя принижаешь. Неужто не знаешь, что мир воспринимает тебя по собственной твоей мерке? Придется мне преподать тебе несколько уроков жизни.
— Я их получаю ежедневно. А ты уверена, что окажешься хорошей учительницей?
— Надо мне запомнить эти твои слова, — ответила она. — Однако нам пора.
— Я только забегу в каюту уложить Эдварда.
Она пошла со мной. Эдвард сидел на нижней койке, перелистывал альбом для рисования.
При виде Шантели он тихонько взвизгнул от удовольствия.
— Вы в брюках?! — изумился он.
— Естественно, как дама Востока.
— Хочу вас нарисовать в них, — предложил он.
— Утром приду позировать, — обещала она.
Я заметила, что его клонило ко сну.
— Эдвард, давай я тебя укрою, прежде чем уйду.
— Он еще не выпил молоко с печеньем, — напомнила Шантель.
— Потом, — сказал Эдвард.
— Выпей-ка, — попросила Шантель, — пускай бедняжка Анна уйдет с чистой совестью.
— А сейчас она у нее нечистая?
— Разумеется, чистая. У таких, как Анна, всегда чистая совесть.
— А у вас?
— Я другое дело. — Она взяла стакан с молоком и пригубила. — Вкусное!
Он протянул руку за стаканом и начал пить.
— Возьми печенье, — напомнила я.
Но есть он не захотел. Когда допил молоко, Шантель сказала:
— Хочешь, чтобы тебя укрыла и поцеловала турецкая невольница?
— Хочу, — сказал он.
— Так и быть: полезай в постель, и я уступлю.