Страница 76 из 117
Письмо было опубликовано в верненской газете «Правда» и напечатано в виде листовок-воззваний. Из числа пленных казаков были подобраны делегаты в Кульджу, к белым казакам. Их снабдили листовками и письмами к ним от их жен, отцов, братьев, детей. Ходоки ходили в Кульджу несколько раз, но казаки им не верили. Однажды один из них, Смурыгин, решился сходить в Верный и лично убедиться в том, что в листовках и в словах посланцев — правда. Через несколько дней Бойко, с ведома Д. Фурманова, направил в Кульджу письмо:
«Кульджу, казаку Андрееву,
Михаилу Исакову
копия:
Хоргос и Джаркент, военным
комиссарам гарнизона
Казак Василий Смурыгин прибыл в Верный. Жив и здоров. Прошу вас, братья офицеры, чиновники, казаки, солдаты возвратиться домой. Не верьте Щербакову, Сидорову, которые хотят удержать вас обманом, угрозой, они и нас, капальский гарнизон, также обманули, мы все живы, кто был арестован, амнистией освобожден. Мы послали к вам делегатами подъесаула Нестерова, вахмистра Шебалина, не дожидаясь их, немедленно выезжайте и не бойтесь, никто вас не обидит. Ждем. О переходе казаков военные комиссары должны немедленно доносить Верный, Управление Уполномоченного. 18 мая 1920 г. Войсковой старшина Бойко».
На письме, в подтверждение того, что он жив и здоров и с ним ничего не случилось, стоит подпись Смурыгина: «Василий Смурыгин»{204}.
Однако казаки выжидали и сомневались, и Фурманов подключает к делу Представителя внешотношений:
Джаркент. Представителю Внешотношений
тов. Лимарову
Работе посланных мною Нестерова и других я придаю большое значение. Необходимо оказать содействие в переходе их через границу для работы среди остатков белогвардейских казачьих отрядов, находящихся на территории Китая и желающих перейти нашу сторону. 26 мая 1920 г. Фурманов{205}.
Выполняя это распоряжение, работники представительств внешотношений в Кульдже, Чимпандзи и в других городах тоже пошли к казакам и развернули агитацию. Однако вместе с белоказаками через границу хлынули ушедшие в Китай участники восстания мусульман 1916 года, таким образом протестовавших тогда против мобилизации их на тыловые работы. Сначала их тоже принимали, но затем по экономическим соображением прием временно был прекращен. Эти действия советской власти вызвали мощный протест у мусульманских националистов — работников советских учреждений Джаркентского уезда. 26 мая уже знакомый нам Завсобпунктом Крейвис доносил из Джаркента Фурманову:
«Уполномоченный внешних сношений (Уполвнешснош) Мангельдин созвал совещание по случаю распоряжения о приостановке приема из Китая беженцев-киргиз и дунган по экономическим соображениям. На совещании были все мусульмане и один русский Клементенко. Мангельдин резко выступал против русских и московских властей: „Понаезжали из Москвы, не знаете местных условий! Кто дал вам право распоряжаться туркестанским народом, решать его судьбу? Здесь высшая власть народа, не Москвы!“ На замечание Клементенко, что так распорядился Центр, Мангельдин говорит, что мы должны обсуждать глупые провокационные распоряжения. „Распоряжения Турккомиссии создают национальную рознь, она стремится направить мусульман на русских. Гопнер — жид, внешторг — жид!“»{206}.
Но этот эпизод был единичен и не мог остановить выполнение генеральной линии советской власти по ослаблению военной группировки белоказаков в Синьцзяне. В результате всех этих мероприятий казаки поверили ей, и на китайские сборные пункты хлынул поток анненковцев, щербаковцев, дутовцев, сидоровцев, который вскоре был взят под контроль и упорядочен.
31 мая 1920 года уполномоченный отдела внешних сношений в Хоргосе доносил Фурманову:
«По официальному заявлению китайских властей части белых будут направляться на советскую территорию под конвоем китайских чириков до Хоргосской границы, где и будут передаваться военным властям организованным порядком»{207}. В этот же день в Хоргос было приконвоировано 180 анненковцев, на следующий день ожидалось прибытие еще трехсот. Процесс пошел… Спешно организовывалось питание, размещение, медицинское обеспечение возвращенцев. Обращалось внимание на заинтересованное отношение к ним, подчеркивалось, что амнистия распространяется на всех изъявивших желание вернуться в Россию, независимо боролись ли они против советской власти с оружием в руках или нет.
Руководители белой военной эмиграции всполошились: их воинство таяло на глазах, надо было спасать положение и удержать казаков под своими знаменами. В ход шли контрпропаганда, угрозы, наказания, давление на китайские власти, совещания, контакты с мусульманскими авторитетами.
6 июня 1920 года из Ташкента в Верненское Особотделение поступила телеграмма:
«Военная. Вне очереди.
В Кульдже, Суйдуне Анненков, Дутов, Щербаков повели большую панисламистскую агитацию. Муссируют слухи о близком восстании в Фергане. В банде 800 дутовцев. В воззвании Фурманова Щербаков сделал надпись: „Жиду подчиняться не будем, с русскими сговоримся, а жидов будем бить беспощадно“»{208}.
Но это были уже пустые угрозы. Тысячи белых казаков стали красными.
Вскоре остатки анненковского воинства китайцы отправили под Урумчи, а воинство Дутова после убийства атамана разбрелось, осело на земле и самоликвидировалось. Военная группировка белых на Джаркентском направлении прекратила существование.
В клыках дракона
Автор многих работ по истории Гражданской войны в России Г. З. Иоффе в одной из них пишет:
«Отдельная Семиреченская армия Анненкова в начале 1920 года также была вынуждена отойти к китайской границе, в Алатау, а затем в Западный Китай. У города Кульджи анненковцы разбили лагерь, названный ими „Веселый“: в нем шли почти беспробудные пьяные оргии»{209}.
При всем уважении к Генриху Зиновьевичу, вынужден заметить, что он несколько заблуждается, потому что под городом Кульджа расположились не анненковцы, а дутовцы. А Анненков через перевал Сельке спустился в Бороталинскую долину и, пройдя около десяти километров, разбил свой лагерь под городом Болэ (он же Боротала, он же Джимпань) вдоль русла реки Боротала, несущей свои небольшие воды в озеро Эбинур между хребтами Джунгарский Алатау, с которого анненковцы только что спустились, и Борохоро с его отрогами.
— Расположились лагерным порядком, — рассказывает Анненков. — Довольствие стали получать от китайцев: 2 фунта муки на человека и 4 фунта дров. Лошади были отпущены. Здесь простояли два месяца. Со мной осталось около 670 человек.
Оказавшись в безопасности, Анненков немедленно связывается с Дутовым, надеясь вместе с ним продолжить борьбу с советской властью. Ни на один день не признававший советской власти Дутов был готов к этой борьбе, но он спал и видел во главе ее только себя, а все его прежние разговоры в Семиречье, куда он приполз побитый и обессиленный, о готовности драться под знаменами Анненкова, были вынужденными и лицемерными. Оказавшись в Китае раньше Анненкова, он успел установить со многими чиновниками Поднебесной если не дружеские, то довольно тесные отношения и убедить их в целесообразности убрать Анненкова и его отряд подальше от границы. Доводы Дутова возымели действие, и в июле китайцы потребовали от Анненкова перевести отряд в Урумчи. Тремя колоннами (эшелонами) анненковцы двинулись в путь и через 30 дней, в августе 1920 года, прибыли в окрестности города, а затем были размещены в местечке Саньчжи (в некоторых источниках — Сонже, что неверно).