Страница 54 из 117
В 1914 году наша дивизия пошла на фронт, где, после нескольких боев и походов, вошла в состав осадной армии.
Я командовал ротой…
Воевал Денисов храбро и был награжден Георгиевским крестом за то, что под Перемышлем в окружении противника его рота продержалась 34 часа и спасла боевое положение. Молодой, храбрый офицер был замечен командованием и в октябре 1917 года направлен в Петроград на курсы Генерального штаба.
— Туда, — рассказывает Денисов суду, — я прибыл 1 ноября. Занятия начались сразу же. Здесь меня захватила Октябрьская революция. Я остался учиться. К нам назначили новых комиссаров — Антохина и Кузьмина, и мы продолжали занятия.
В марте месяце 18-го года был заключен Брестский мир, и советское правительство переехало в Москву. Перебраться туда же должна была и академия, но, ввиду продовольственного кризиса, было решено перебросить ее в Екатеринбург. В Екатеринбурге мы пробыли до наступления белых. Мы поехали в Казань. В Казани получили распоряжение оставаться и продолжать занятия. Вскоре подошли белые. Город был взят ночью. Проснувшись утром, я воспринял приход белых как совершившийся факт и поплыл по течению…
— Какие политические взгляды вы имели, когда эвакуировались из Ленинграда, а потом — в Казань? — спрашивает председатель суда.
— Я, как офицер, — лепечет Денисов, — был политически бессознателен и неграмотен. Когда произошла Февральская революция, — продолжает он, — когда я уже имел возможность слушать ораторов, читать газеты, я сделал вывод, что с монархизмом в России покончено навсегда.
— А вы лично какие взгляды имели в конце 17 года? — добивается определенности председатель.
— Я был в центре революции и видел, что она не окончена… Я думал, что в конечном итоге будет демократическая буржуазная республика с президентом, но никогда, никогда, — словно боясь, что ему не поверят, подчеркивает Денисов, — я не предполагал даже конституционной монархии!..
Тогда большевики еще были в подполье, и я с ними не был знаком, знал только эсеров. Но, когда произошла Октябрьская революция, я понял, что Советы — это самая приемлемая власть для России, что Советы дадут жизнь не меньшинству, а большинству. Но я предполагал, что Советы не удержатся, мне казалось, что будет раскол, гражданская война!
Денисов понял, что говорит то, что нужно суду, и, по мере изложения своих взглядов на революцию, его голос звучал все увереннее.
— Я не думал быть военным, — оправдывает он себя. — По окончании реального училища попал в военное училище случайно, где учился два года. За каждый год пребывания в училище мне нужно было прослужить по полтора года в армии. Ввиду этого я поплыл по течению. Ни к каким партиям, — продолжал он, — я не принадлежал, так как вся армия старого режима была аполитична. В то время когда я попал на территорию Колчака, я заблуждался и потому пошел с белыми. Тогда был период колебаний, и я, как офицер, не мог иметь двух политических убеждений!
У суда не было никаких данных о причастности Денисова к каким-либо противоправным действиям в отношении красных, местного населения или подчиненных, но зато было твердое указание осудить его по высшему разряду. Выполнение этой задачи осложнялось тем, что у Анненкова он прослужил всего ничего, а семиреченец Ярушин, в бригаде которого он служил начальником штаба, строил свои отношения с подчиненными патриархально и строго следил, чтобы к ним не допускалось никаких вольностей. Поэтому компрометирующие данные на Денисова надлежало добыть или сфальсифицировать в ходе самого процесса, и суд, как мы увидим далее, успешно с этим справился:
— Весь состав слушателей Академии ушел с белыми? — в неуловимо-замаскированной форме внезапно задает вопрос государственный обвинитель.
— Нет! — простодушно ловится на крючок Денисов. — Наша Академия после Февральской революции ушла из Петрограда в Екатеринбург. Человек тридцать после Октябрьской революции остались в Екатеринбурге у красных, остальные ушли в Казань, в том числе и я. Там мы были захвачены контрреволюционным переворотом и мобилизованы белыми.
Сообщение о переходе к белым при возможности остаться с красными явилось одним из первых тяжелых кирпичиков, из которых начал складываться приговор Денисову.
До Семиречья служба Денисова проходила в Барнауле и Семипалатинске, где он назначается в Ярушинскую бригаду и отправляется с ней на Семиреченский фронт.
Далее Денисов рассказывает:
— В конце ноября (1919. — В. Г.) мне объявили, чтобы я принял штаб в Андреевке; штаб партизанской дивизии, и заменил заболевшего начальника штаба полковника Алексеева. Я принял штаб и был в Андреевке до падения Семипалатинска.
Однажды вызывает меня Анненков по прямому проводу и просит меня выехать в Урджар. У него было много посетителей, которым он не мог уделять много времени, так как был занят оперативной работой. Я выехал. Анненков произвел меня в полковники…
Дальнейший жизненный путь Денисова нам известен и повторяться нет никакой необходимости.
Доставленный на Лубянку 8 июля 1926 года, Денисов скис, сник, обмяк и все валил на Анненкова. Все свои действия против советской власти он объяснял политической неграмотностью, заблуждениями, неспособностью понять величия и значения Октября и обманом его белыми и интервентами.
Бывший офицер царского флота Альфред Андреевич Бекман (1896–1992) в своих мемуарах «Исторический обзор одного из последних могикан» оставил такую запись: «Осенью 1926 года к нам (на Лубянку. — В. Г.) определили „начальника штаба“ из банды атамана Анненкова — Денисова. Это был бывший штабс-капитан белой армии, произведенный Анненковым в генерал-майоры. Стараясь всячески умалить свою роль головореза в банде Анненкова, он доходил до курьезов; притом был он сер и необразован. Без конца мучил он нас вопросом, будут ли считаться с его добровольным „возвращением“ в СССР. Рассказы его жизни в Китае после интернирования банд Анненкова в Синьцзянской провинции Китая были потрясающими по своей безнравственности свидетельствами о разложении, царившем в среде белых. Позже его вместе с Анненковым отправили в Семипалатинск, где состоялся суд над ними».
На суде этот храбрый, боевой офицер вел себя настолько робко и подобострастно, что вызвал неприязнь и судей, и присутствовавших. Всем своим видом он старался показать свою незначительность, скромность, убогость, робость, покорность судьбе и полную передачу ее в руки судей. Весь процесс он просидел, опустив голову, при обращении к нему отвечал, не поднимая головы, невнятным тихим голосом, его речь была путана, им часто допускались оговорки.
Отвечая на вопросы суда, Денисов все же старался не навредить Анненкову. Его оценка действий Анненкова, рассказы о порядках в его частях, о имевших место со стороны солдат и офицеров фактах безобразий и насилия в отношении местных жителей осторожны и уклончивы: не знаю… сам не видел… об этом не слышал…
— Странно, — недоумевает прокурор. — Вы были начальником штаба дивизии, корпуса, наконец, армии — и ничего не знаете!
Денисов пытается объяснить, что он все время был маленьким человеком, вел преимущественно канцелярскую работу, в оперативные дела почти не вмешивался. Он отрицает существование в его штабе контрразведки и наличие в дивизии отряда особого назначения. Последнее даже вызвало гнев у Анненкова:
— Была и контрразведка, и отряды особого назначения! — внезапно вскипел он и добавил: — С карательными функциями!
— Не можете ли вы, Анненков, дать характеристику Денисову как товарищу и бойцу? — спрашивает председатель.
— Денисов — хороший канцелярский работник. Боец, судя по империалистической войне и по Георгиевскому кресту, хороший. Как товарищ Денисов тоже хороший, как начальник штаба — он дельный, но в Гражданской войне участия почти не принимал.
— Значит, он разрабатывал оперативные планы, задания?
— Нет, это делал я сам!
— Значит, обязанность Денисова — размножать по частям, задерживать то, что нужно, опубликовывать и прочее?