Страница 74 из 91
Очередная муть получилась под настроение. Не выйдет из меня поэта. Как и из Радогора. Про его попытки самовыразиться я узнал совершенно случайно, от проговорившегося в Мукдене Тульчинского. Меня старый друг не порадовал знакомством со своими творениями. Пришлось шантажировать обещанием натравить на него профессиональных поэтов, чтобы хоть часть услышать. Нуялис конспирировался еще почище, чем по своим прямым обязанностям. И неудивительно. Корявые и страшные. В прозе так не скажешь…
Отдал последний кусок или глоток товарищу, а его убило. И точит тебя сожаление, и надеешься, что с тобой поделятся. Слова вроде и верные, а нет того чеканного на слух воспринимаемого звона, который сразу говорит — вот великий поэт. Наверное, требуется аллегория. А впрямую и звучит как-то неприятно.
Не напечатают такое… Ну да я, хвала Аллаху, не издатель, и претензий ко мне никаких. Впрочем, практически на все сто уверен, он и не попытается куда-то пристроить. Дурак. Какой смысл писать в стол? В глубине души всегда тлеет надежда. Сейчас несвоевременно — так потом пройдет. В ящик отложил до лучших времен — и пусть лежит. В худшем случае после смерти издадут. А он пишет и выбрасывает…
Ну да ладно. Не мое дело. Сейчас не о том думать положено. Добрый дядя Джон, который Ян, приволок аж два официальных письма. Одно для Любки, с самыми наилучшими рекомендациями в больницу и штампиком чуть ли не личной цзяновской канцелярии. При этом он поведал, что и без него прекрасно возьмут на работу с очень неплохим жалованьем. Но раз обещал — сделал. Для прекрасного человека и хорошего друга. В смысле меня. Как гласит очередная китайская мудрость: «Чтобы победить противника, не стремись стать сильнее его, а сделай его слабее себя». В данном случае — заставь почувствовать его обязанным тебе. И ничего ведь прямо не говорится, сплошное гуанси.
Вторая бумага была для меня. Типа пропуска-вездехода по гоминьдановским провинциям. В Сиане лучше не показывать, но на будущее пригодится. Официальные документы всегда лучше отсутствия оных. В моих командировках никогда не поймешь, какая реакция ожидается на появление иностранца. Бывает, страшно любят, а случается и прямо обратное. Иногда лучше быть совершенно независимым и страшно объективным, а бывает выгоднее возле власти тереться. Смотря на кого нарвешься. Все зависит от ситуации.
Что любопытно, отвезти меня Ян отказался. Не хочет светиться, дураку понятно. Такси обеспечил — спасибо. Кадр на месте шофера наверняка в офицерах одной из разведок числится. Да мне без разницы. Довезли до места с комфортом.
Внутрь он заезжать не стал, высадив меня метров за сто от цепи, перегораживающей место, где теоретически должны были находиться ворота. Неудивительно, если учесть, сколько вокруг болтается подозрительно зыркающих военных. Чуть не забыл с меня деньги взять — так торопился свалить. Меня уже просветили, насколько непринужденно китайские солдаты могут обращаться с чужим имуществом. В смысле не врагов, а защищаемых ими сограждан. Выкинут из машины — и попробуй найти потом обидчика. А автомобили вещь престижная и дорогая. Исключительно для иностранцев. Прочие даже с достатком предпочитают кататься на рикшах. Посмотреть интересно — экзотика, а садиться не хочется. Мне их просто жалко. Маленькие, тощие, как мою тушу потянут? Бежит, бедняга, и дышит на манер запаленного коня.
Теоретические ворота — это ввиду полного отсутствия забора по всему периметру огромного поля. Где-то на горизонте виднелись домики и маленькие самолетики, а вокруг стояла цепочка солдат с хорошо откормленными мордами. Вроде это из тех, подготовленных немцами. Во всяком случае, номер дивизии на рукаве мне прекрасно знаком. Кстати, глупейшая идея сообщать так противнику о своей части. Не надо даже утруждаться ловлей пленных и чтением документов. Смотри в бинокль и радуйся. Да не мне в данном случае критику наводить. У нас в Австрийскую ничуть не лучше было, а хазаки до сих пор так ходят. Традиция. Зубами вцепились и менять ничего в форме не желают.
Я продемонстрировал одному из охранников свои бумаги и, удостоившись отдания чести, убедился в высоком качестве новенького документа. Помахивая не слишком тяжелым чемоданчиком с вещичками, двинулся в сторону самолетов, старательно не замечая разъяренного офицера, лупцующего еще одного солдатика. Это в Китае в порядке вещей. Раньше тоже имел удовольствие наблюдать. Если любой гражданский совершенно беззащитен перед человеком в форме, то старший по званию имеет право сделать с нижним чином все, что угодно.
В первый мой приезд убедился. За найденную вошь солдата били палкой. Сколько обнаружили, столько раз и врежут на регулярном осмотре. Причем всерьез, не розгой, которой я вечно жене грожу, но не применяю. На этом фоне разбитая физиономия — мелочи жизни.
Не сказать, что в мое время рукоприкладства в русской армии совсем не было, но существовали определенные границы. Калечить — ни-ни. Могло и до трибунала дойти. Да и на фронте подобными вещами увлекаться не рекомендуется. Выстрелят в спину рано или поздно — и вся недолга. А эти, видимо, считают нормальным. И солдаты, и офицеры. Да и в полиции ведут себя не лучше. Врежут дубинкой по хребту, а наказанный униженно кланяется и извиняется. А то ведь можно схлопотать и серьезнее.
— Ищете чего? — деловито поинтересовался на жутком английском невысокий крепыш с цепкими глазами уже возле посадочной полосы. Покрытие гравийное, хорошо укатанное. Не знаю как в сезон дождей, а почва твердая. Могут и без дорожек взлетать.
Испортилось у нас образование на Руси. Раньше с эдаким произношением в жизни бы аттестата не получил. Ну да наверняка не через медресе, то есть по современному ВЕШ,[37] прошел, а напрямик из села да в военное училище. Вон ручищи какие. На интеллигента совершенно непохож. Зато голова бритая (точная примета русских с офицерским удостоверением в кармане), и форма наличествует. Китайская. Ага. Натуральный ханец с носом картошкой и прямо на лбу прописанным происхождением с далекого севера.
Я честно признался, кто я есть и зачем приперся, причем на родном языке. Подозрительности во взоре резко поубавилось, и он уважительно кивнул.
— То-то я смотрю, мне твоя физиономия знакома, — раздумчиво сообщил. — Автограф дашь?
Хорошо быть известным писателем — даже в документы не заглянул. И то: какой смысл? Там на обложке «Семьи» я в полном натуральном виде представлен. Перед поездкой в Германию снимался на паспорт. Почти и не изменился. Правда, сзади книги. Как дочитал и захлопываешь — вот он я! Вместе со списком журналистских наград. А вот спереди кто-то кого-то рубит с гневным видом. Я к этому отношения не имею. Мнения художник вкупе с редактором не спрашивали. Увидел впервые, когда уже напечатали.
— Запросто. Она у тебя прямо в кармане? — демонстративно рассматривая пустые руки, поинтересовался.
— В самолете, — хохотнув, сообщает. — Все равно вместе полетим, будет время. Кстати, — протягивая руку, — я штурман этого замечательного воздушного корабля Со Ро Кин.
— Шутка, — догадался я с некоторой задержкой, пожимая крепкую ладонь и делая вид, что не замечаю, как он давит. Я хоть и не атлет, но жиром не зарос и сила имеется. Журналюгу ноги кормят. — Остальные — Ли Си Цын и И Ван Я?
— Соображаешь, — одобрил он. — Нас в природе не существует. Бред. Все прекрасно знают и про две эскадрильи из всевозможных наемников, и про русских. У китайцев и летчиков нормальных не осталось. Летали на всяком антиквариате чуть ли не двадцатилетней давности, и сбивали их джапы пачками. Вот мы и понаехали в помощь обижаемым. — Он опять хохотнул. — Любим мы это дело — защищать слабых.
— А знаменитого летчика Яхуда Браньского здесь, случаем, не имеется?
— Не знаю такого, — наморщив лоб, удивленно сознался. — А чем прославился?
— Не суть. Просто знакомого вспомнил, желающего летать в синем небе. Из хазаков.
— Не, их все больше в Дальневостокское авиационное отправляют. Морская авиация. На земле-то мы джапов легко сделаем, а на море они нас как детей. Вот и требуются торпедоносцы. Ой, не выдал ли я страшную государственную тайну? — с деланым испугом воскликнул.
37
Высшая единая школа.