Страница 9 из 9
Валентин Петрович занял положенное ему почетное место, протянул руку за флягой и вдруг увидел нечто странное.
На вертеле над костром не было никакого жаркого.
Ни барана, ни поросенка, ни антилопы, ни дикой козы.
– Как же так? – удивленно спросил профессор своего ближайшего соседа. – Где же поросенок?
– Вот, – коротко ответил тот, указав толстым черным пальцем на самого Валентина Петровича.
– Не понял… – протянул профессор.
– Сейчас поймешь!
Тут же к Валентину Петровичу подскочили двое рослых негров. Они обхватили профессора поперек туловища, надели ему на голову мешок и легко подняли.
– Что вы делаете? – закричал профессор, пытаясь вырваться. – Сейчас же отпустите меня! Я протестую!
Но его не слушали и куда-то несли.
Причем профессор догадывался куда.
Его несли к огромному костру. Жар костра уже отчетливо ощущался сквозь надетый на голову мешок.
– Сейчас же отпустите! – кричал Валентин Петрович, изо всех сил дрыгая ногами. – Я доктор наук! Я профессор! Я член ученого совета кафедры сравнительной антропологии! Я лауреат Международной премии имени капитана Кука! Меня нельзя есть в соответствии с четвертым параграфом женевской конвенции! Я почетный член вашего племени! В конце концов, я старый и невкусный!
Но все его слова не производили на сотрапезников никакого впечатления.
Барабаны забили с удвоенной силой, и члены племени козюмбра, предчувствуя богатое угощение, затянули самую унылую из своих народных песен.
Отчего Валентин Петрович проснулся.
В первый момент ему показалось, что ровным счетом ничего не изменилось. Его куда-то несли, он был обмотан веревками, как праздничный поросенок, и на голове у него был мешок. Правда, теперь ему было не так жарко, как во сне. Скорее даже холодно.
– Я почетный член вашего племени! – закричал несчастный профессор.
Точнее, он только хотел это закричать.
В отличие от сна рот его был заклеен широким куском клейкой ленты, поэтому вместо крика изо рта профессора вырвалось только нечленораздельное мычание.
– Заткнись, Слон! – прикрикнул на него грубый голос, и жесткий кулак ткнул профессора в бок.
– Слон? – попытался проговорить Валентин Петрович. – Вы ошиблись! Я не тот, кто вам нужен!
Но и эти слова из-за клейкой ленты превратились в неразборчивое мычание. Похитители еще раз ударили профессора чем-то твердым и прибавили шагу.
Они миновали длинный коридор, затем остановились, послышалось негромкое ровное гудение – Валентин Петрович понял, что его везут в лифте.
Затем снова куда-то шли, только не так долго.
Теперь профессору стало еще холоднее. Вероятно, его вынесли на улицу. Что-то хлопнуло, скрипнуло, и связанного профессора бросили на твердую поверхность. Затем раздался металлический лязг, и Валентин Петрович скорее догадался, чем почувствовал, что над ним захлопнулась металлическая крышка.
Судя по всему, крышка автомобильного багажника.
Вскоре его догадка подтвердилась: впереди послышалось ровное гудение мотора, и его куда-то повезли.
Профессору было холодно, жестко и страшно.
При каждом резком повороте он перекатывался по дну багажника, ударяясь об его стенки.
Вскоре, правда, машина остановилась, и Валентин Петрович вздохнул с облегчением, но тут же понял, что радость была преждевременной: они всего лишь доехали до ворот больницы.
Снаружи донеслись приглушенные голоса:
– Ну что, снова вызов? Еще одного убогого привезете?
Мелодичный женский голос что-то ответил, но профессор не разобрал слов, а конец фразы потонул в раскатах хохота.
Мотор снова зарычал, и опять начались мучения. Профессор перекатывался по дну багажника, то и дело ударяясь о какие-то жесткие предметы. Скоро все его тело превратилось в сплошной синяк. Кроме того, ему становилось все холоднее. Больничная пижама нисколько не грела, а металлический багажник был холодным, как будто предыдущую неделю провел на бескрайних просторах Арктики.
Вскоре профессор пожалел, что его сон прекратился: там по крайней мере мучения закончились бы гораздо быстрее. В конце концов, его съели бы соплеменники, те, кого он изучал почти всю свою сознательную жизнь… и, кроме того, там ему не было бы так холодно.
Машина снова затормозила, профессор снова ударился о какой-то металлический выступ, но на этот раз мучительное путешествие, кажется, завершилось.
Татьяна Петровна привычно вздохнула и захлопнула за собой дверь хозяйской квартиры.
– Идем уж, несчастье мое! – сказала она белому американскому бульдогу.
Тот жизнерадостно завертел обрубком хвоста и устремился вниз по лестнице. Татьяна Петровна ловко зацепила поводок за перила и нажала кнопку лифта.
– С тобой шею свернешь! Силушки-то немерено!
Лифт в старом доме был маленький и неудобный, бульдог едва в нем помещался, однако снизу раздавались голоса, среди которых Татьяна Петровна без труда узнала ненавистный бас генеральши Недужной. Бывшая генеральша всегда была в центре событий, ей до всего было дело, она привыкла управлять двором, как раньше управляла дивизией своего мужа, покойного генерала Недужного (во всяком случае, ее подчиненные боялись больше, чем генерала).
Надо отдать должное генеральше: во дворе был порядок, как на плацу, дворничиха Зинаида мела дорожки по три раза на дню. На детской площадке три стоящие в ряд песочницы были заполнены песком ровно на две трети, лавочки выкрашены в защитный цвет, который был так близок сердцу бывшей генеральши. С нарушителями порядка и чистоты генеральша вела беспощадную войну. Она клеймила их позором словесно, громогласно перечисляя провинившихся поименно, она периодически жаловалась в домоуправление (там ее тоже боялись не меньше, чем комиссий из вышестоящей организации), она, наконец, вывешивала на стене «молнии», где под броским заголовком «Они позорят наш двор!» помещала список жильцов, имевших несчастье попасться ей на глаза, совершая неблаговидные поступки. К неблаговидным поступкам генеральша относила не только бросание обертки от мороженого мимо урны, но также и детские рисунки мелом на асфальте, невинное забивание пенсионерами козла и выгул собак. Увидев собаку, опрометчиво спущенную легкомысленным хозяином с поводка во дворе, генеральша поднимала такой крик, что окна лопались и голуби срывались с места дружной стаей (к голубям у генеральши был отдельный счет, однако они не боялись ее по причине врожденной глупости и способности к полету).
С владельцами собак у генеральши был разговор короткий: собака должна гулять в положенном месте. И точка. А что в старом районе «положенных мест» очень мало и они далеко, генеральшу совершенно не волновало.
Собачники пытались кричать о любви к братьям нашим меньшим, а также умилостивить генеральшу мелкими подарками. Ничего не помогало, генеральша была тверда и неподкупна.
Собаки тоже пробовали защищаться. Они лаяли, рычали, а питбуль из третьего подъезда осмелился даже ухватить генеральшу за рукав зимнего пальто. Последовал грандиозный скандал, после чего у питбуля в результате шока пропали все бойцовские качества, и его хозяин, местный бандюган Вовчик, вынужден был отправить его в деревню к бывшей теще подальше от людей.
Ротвейлер Лукашовых из седьмой квартиры, гавкнувший спросонья на генеральшу ранним утром на полутемной лестнице, получил в результате такой стресс, что на нервной почве у него началась аллергия на мясную пищу.
Такса профессора Печникова едва не попала под машину, когда шарахнулась в ужасе от генеральшиного рыка во дворе.
В результате проведенных мероприятий кое-кто из собачников переехал, а остальные держали своих четвероногих друзей подальше от генеральши.
Исключение составлял американский бульдог, принадлежащий одной семье, куда Татьяна Петровна нанялась в домработницы. Звали бульдога Моня – так сократили длинное и совершенно непроизносимое имя, которое значилось в собачьем паспорте. По мнению Татьяны Петровны, а также всей дворовой общественности, несмотря на свой чистопородный паспорт, Моня был полный клинический идиот. Он никого не слушался и совершенно никого и ничего не боялся. Всех, кто попадался ему навстречу, он встречал широкой улыбкой на слюнявой морде – будь то дворничиха Зинаида с метлой, джип бандюгана Вовчика, асфальтовый каток или сама генеральша Недужная. Когда генеральша начинала орать, что собака без намордника, Моня думал, что с ним играют, и вторил ей веселым громким лаем. Когда ему удавалось сорваться с поводка, он нарезал круги по двору, сшибая по дороге маленьких детей и нерасторопных старушек, валялся в песочницах, после чего отряхивался непременно в подъезде на чисто вымытый Зинаидой пол.
Конец ознакомительного фрагмента. Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.