Страница 74 из 177
— Тянет, тянет — не оторваться, — сказала Аня, держась за холодные перила и сопротивляясь порывам ветра.
Гаршин наклонился к ней и крепко сжал ее локоть:
— Как меня к вам, Аня! Разве вы этого не чувствуете?
Она улыбнулась и не ответила.
— Аня... может быть, есть кто-то другой?
Она мотнула головой.
— А там, на Дальнем Востоке... был?..
Помолчав, она тихо сказала:
— Да.
— И вы... Почему вы разошлись, Аня?
— А что?
— Вы же сами знаете — что! — вскричал Гаршин, пригнулся к самому ее уху и начал быстро говорить, что любит ее и больше так не может, она его измучила...
Любит?
Она повернула к нему похолодевшее от ветра лицо:
— Витя, теперь я спрошу вас! Только отвечайте совсем честно, хорошо? Или не отвечайте совсем! Вы хоть раз любили по-настоящему?
Она не удивилась бы, если б он начал уверять, что именно ее он любит по-настоящему, но Гаршин отстранился от нее, и на его лице появилось выражение боли. Он, видимо, хотел что-то сказать — отшутиться, что ли, на губах появилась неестественная улыбка.
С чувством неловкости, будто она подглядела чужую тайну, Аня поспешно отвернулась.
Огромная льдина, раздвигая ледяную мелкоту, медленно приближалась к мосту. Аня смотрела, как она величаво покачивается на воде, и загадывала: натолкнется на волнорез или нет? И вдруг сильные руки Гаршина охватили ее так крепко, что она не могла шевельнуться, и она увидела совсем близко его злое и веселое лицо.
— Эх, Аня! Что было, то прошло! Мало ли что бывало и у вас и у меня! Зачем ворошить прошлое? Мы живем сегодня, мы вместе, мне нужна ты — и все. Вот я обнимаю тебя — и к черту все остальное, понимаешь? Если бы у тебя был кто-нибудь другой... но ты же одна! Что тебя держит?..
Она изо всех сил толкнула его и вырвалась. Почему-то слезы защипали глаза. Одна! Вот и весь его несложный расчет. Да, он прав, — одна! И одной очень горько, от этой женской тоски не спрячешься ни за какими делами...
Ветер бросал в лицо мокрые снежинки, то крупные, то совсем мелкие, как пыль. Аня наклонилась над решеткой — по черной воде все плыли, плыли серые льдины, громоздились на волнорезы, сползали с них и, подхваченные течением, уносились под арку моста. Одна... Сколько бы людей ни было вокруг, она все-таки совсем одна, и после работы они спокойно уходят от нее, подняв воротник, вежливо и холодно поклонившись ей, куда-то в свою, неведомую ей жизнь...
— Так и до старости прождать можно! — со злостью сказал Гаршин.
Он уцепился руками за решетку и тянул ее, будто хотел вырвать.
— А может, и нет! — сказала Аня, тряхнула головой и ласково дотронулась до руки Гаршина. — Ну, не сердитесь, Витенька! И давайте побежим, может еще захватим какой-нибудь трамвай.
12
Партийная организация турбинного цеха готовилась к отчетно-выборному собранию. Это было первое партийное собрание, в котором Николаю предстояло участвовать, и он ждал его с тревожным интересом.
До Николая доносились разговоры, очень его волновавшие: речь шла о том, кому быть секретарем партбюро. Николай был уверен, что лучшего секретаря, чем Клементьев, не найдешь. Но коммунисты поговаривали о том, что Ефим Кузьмич сам просит «уважить» его, причем сквозь уважение к старику проступало и недовольство им:
— Где бы поднажать да потребовать, а старик все с уговорами!
— Кузьмич привык с начальством в ладу жить. А иногда и поругаться не мешает!
Упреки казались Николаю несправедливыми. Ведь заступился же Кузьмич за Воловика на партбюро, да еще как! А зря зачем же ссориться? Конечно, Ефиму Кузьмичу нелегко было справляться и с производством и с партийными делами, но разве он мало делал для цеха? Где бы ни возникло осложнение, затор, беда, Ефим Кузьмич неизменно тут.
В памяти Николая вставало все, чем сам он был обязан Ефиму Кузьмичу. Нет, пусть неловко и страшновато вылезать со своим мнением новичка на таком ответственном собрании, он все равно скажет все, что думает!
Незадолго до собрания в цехе появился Диденко с невысоким человеком в кожаном пальто. Николай обрадовался, что Диденко будет на собрании, — парторг очень уважает Ефима Кузьмича, должен поддержать!
Николай и внимания не обратил бы на его спутника, но Катя Смолкина, оказавшаяся тут как тут, с любопытством спросила:
— Кто такой, не знаешь?
Николай пожал плечами, а Катя Смолкина побежала дальше, опрашивая всех встречных.
Ефим Кузьмич с необычайной торопливостью устремился навстречу пришедшим. Через минуту к ним присоединился Любимов, еще более предупредительный, чем обычно. И все трое — Ефим Кузьмич, Диденко и Любимов — повели гостя по цеху, знакомя его с производством и с людьми. Кто бы это мог быть?
Николай заторопился, устанавливая заготовку для вихревой нарезки. Он любил эту мгновенную, красивую операцию, и ему захотелось, чтобы Диденко и его спутник успели увидеть, как это у него здорово получается.
— Лучшая молодежная бригада отличного качества! — сказал Любимов, останавливая всех возле Николая. — А это бригадир, Николай Пакулин. Член комсомольского бюро и инициатор комсомольских контрольных постов. Слыхали о нем, наверно?
— О бригаде Пакулина кто же у нас не слыхал!
Только что они отошли, как подбежала Катя Смолкина:
— Фетисов это, из инструментального цеха! Долгое время замещал там партсекретаря. Понимаешь? Не иначе, к нам его наметили!
Когда Николай после работы зашел в душевую, там кучкой стояли коммунисты. Все уже знали о Фетисове.
— Воловик говорит — парень толковый.
— Это хорошо, что толковый, но неужели у нас своего не нашлось?
— Что значит «своего»? Был бы работник хороший!
Ефим Кузьмич заглянул в душевую:
— Поскорее, товарищи, поскорее! Будем начинать!
Наспех накинув пиджак, Николай догнал своего учителя.
— Ефим Кузьмич... вы окончательно хотите с секретарей уходить?
Старик усмехнулся, обнял Николая за плечи и повел его к столовой, где происходили собрания.
— Окончательно, Коленька! И для дела, и для меня лучше будет.
— А этого... Фетисова... вы лично знаете?
— Беспокоишься? Это хорошо, что беспокоишься! А только знаешь, Коля, — лично, как ты говоришь, каждый ошибиться может. А вместе... вместе, сынок, это сила. Партия! И тебе, молодому коммунисту...
Он вдруг смолк на полуслове: у выхода из цеха стояли Груня и Яков Воробьев, явно о чем-то сговариваясь. Вот Груня что-то быстро шепнула, улыбнулась и перешагнула через высокий порог, а Воробьев проводил ее взглядом и заторопился назад, в цех.
— Да, да, так вот... — пробормотал Ефим Кузьмич и, уже не замечая Николая, пошел в столовую.
В столовой было полно народу, но почти никто не садился. В центре самой оживленной группы Николай увидел секретаря райкома. Протискавшись поближе, он прислушался к словам Раскатова:
— Вот вы и покритикуйте и подумайте вместе, как лучше. Вам решать!
Раскатов узнал Николая: три дня назад он вручал вновь принятому коммунисту кандидатскую карточку.
— А-а, Пакулнн! Ну как, подготовился к собранию? Николай виновато развел руками: он не знал, как нужно готовиться.
— Очень просто, — сказал Раскатов. — Ты стахановец, бригадир, комсомольский работник. Вот и подумал бы, чего тебе не хватает, что могло бы и должно сделать партбюро, кому бы ты хотел доверить решение партийных дел в цехе.
— Ефиму Кузьмичу Клементьеву! — выпалил Николай.
Раскатов внимательно смотрел на него:
— Тебе сколько лет, товарищ Пакулнн?
— Двадцать!
— А ему шестьдесят пять!
Ефим Кузьмич стучал карандашом по графину, призывая всех садиться.
Николай уселся возле Анны Карцевой, смущенный разговором с секретарем райкома. Значит, выступать бесполезно: Клементьев уходит... Но тогда кого же взамен? Фетисова?