Страница 73 из 177
— Со мною представитель завода, Михаил Петрович. Нас отправили к вам за помощью. Дело и впрямь вроде пожара.
— Так раздевайтесь и проходите, что же вы стоите? Я сейчас.
И вслед за тем появился сам профессор, в войлочных туфлях и теплой куртке на «молнии». Аня тут же узнала его, так как, конечно же, не раз встречала в институте. Маленький, сухощавый, с чисто выбритым моложавым лицом и седыми волосами, подстриженными «ежиком». Профессор удивился, увидав женщину, проверил, есть ли на нем галстук, убедился, что нет, вздернул доверху «молнию» и подошел знакомиться.
— Что же вы говорите, Гаршин, — представитель! По-русски говорится в таких случаях — представительница. Очень рад. Прошу.
Профессор взял Аню за руку и провел по полутемному коридору в узкую, длинную комнату, где сначала бросались в глаза только книги. Книги стояли плотными рядами на полках, занимавших стены от пола до потолка, лежали стопками на подоконниках и на спинке широкого дивана, стояли на полу возле письменного стола. Только самый стол был свободен от книг и от всего лишнего, удобно оборудован откидной чертежной доской и педантично прибран. На столе лежал наполовину исписанный лист бумаги, перо сохло, прислоненное к чернильнице.
— Мы вам помешали, — смущенно сказала Аня.
— А это будет видно по тому, какое у вас дело, — шутливо ответил профессор и усадил Аню на диван, подсунув ей под спину подушку. — Вы кто же? Инженер?
И он стал подробно допрашивать Аню, когда и у кого она училась, что делала потом и что делает сейчас. Узнав, что сейчас она не работает непосредственно на производстве, он строго обратился к Гаршину:
— Почему так? Или инженер никудышный? Живого человека в канцеляристы записали!
Гаршин весело наблюдал, как Аня, снова превратившись в студентку, отчитывается перед профессором. Он совсем не собирался выручать Аню: если бы она послушалась его совета, не пришлось бы ей теперь краснеть!
Однако Аня не покраснела и почти резко объяснила:
— Вы ошибаетесь, Михаил Петрович. Согласилась на эту работу я сама. И я не канцелярист, Михаил Петрович, иначе не приехала бы сегодня ночью вас беспокоить.
Профессор внимательно выслушал ее слова, не соглашаясь и не возражая, как бы говоря: «Ладно, в этом еще разберемся», — и обратился к Гаршину:
— Полина Степановна передала мне вашу просьбу, Витенька. Но, признаюсь, я не совсем понял.
Гаршин попытался прекратить разговор, который, видимо, ему не хотелось вести при Ане. Но профессор продолжал:
— Как я уловил, вы хотите, чтобы я вас свел с профессором Савиным? Вообще-то я не возражаю, мы с ним встречаемся, устроить это нетрудно. Но зачем? Что сказать? Вы хотите проконсультироваться с ним по вашему плану реконструкции цеха?
Гаршин покосился на Аню и несмело ответил:
— Хотелось бы, Михаил Петрович. Поскольку вы этот план в общих чертах одобрили...
— Я же не технолог! — воскликнул профессор. — Эти проблемы не в моей компетенции. Да и вообще тут специалисты по проектированию заводов помогут вернее, чем профессор Савин, а уж тем более я! Но, поскольку я могу судить, в вашем плане есть размах и смелость... вернее, смелая попытка на ходу кардинально перестроить турбинное производство с индивидуального на серийное. По идее не ново, но правильно и, как мне кажется, интересно.
Гаршин приосанился и метнул на Аню торжествующий взгляд. Он снова стал похож на себя, робости как не бывало.
— Признаюсь, Михаил. Петрович, я подумывал об этой работе как о диссертации!
— Диссертации?..
Гаршина не смутило явное удивление профессора.
— А почему бы нет? — свободно, даже с некоторой развязностью сказал он — Я не поклонник отвлеченных тем, Михаил Петрович. Я за жизненность и актуальность научной темы, за ее непосредственную полезность производству. Разве не к этому нас призывают повседневно? Надо же делать практические выводы!
— Так, так! — проговорил профессор и вдруг засмеялся: —Так, так, Витенька, вы, во всяком случае, практические выводы сделали!
Теперь и профессор покосился на Аню, видимо стесняясь при ней высказать то, что ему хотелось.
— Что ж, побеседуйте с Савиным, — сдержанно сказал он. — Может, он вам подскажет научную тему в этой области, нуждающуюся в разработке. А тогда почему бы нет, почему бы нет... — скороговоркой закончил он и пересел на диван, поближе к Ане: — Ну, рассказывайте, зачем я вам понадобился!
Она начала объяснять, но профессор перебил ее:
— А что же Котельников?
— Ох, на него смотреть страшно!
— Он знает, что вы ко мне поехали? Нет? Нехорошо!.. Обижать Котельникова мне не хотелось бы. Уверен, что он и сам разберется, если дать время. Или уж очень спешно?
Ане пришлось объяснить, почему дело так спешно, а значит, рассказать о вызове краснознаменцев и о движении, возникшем в цехе. Когда она заметила укоризненный жест Гаршина, стучавшего пальцем по часам, она спохватилась и поняла, что вот уже почти час увлеченно, с массой лишних подробностей, рассказывает профессору все, чем живет цех.
— Ох, я вас задержала! — виновато пробормотала она, поглаживая ручные часы с таким видом, будто хотела отодвинуть назад предательские стрелки.
— Раз нужно, так нужно, Анна Михайловна! Попробую разобраться. Только Котельникова предупредите. Что же там все-таки произошло? На испытании что получилось?
В середине ее нового сбивчивого рассказа он покачал головой:
— А в этих проблемах вы плаваете, инженеры!
И спросил, читали ли они его последнюю статью.
— Нет! — краснея, призналась Аня.
Гаршин промолчал.
— А журнал просматриваете? Следите? Статью Воронова читали?
Получив отрицательный ответ, он огорчился:
— Не ждал, не ждал! Для кого же мы пишем? Он прошелся по кабинету и вдруг попросил:
— Вы меня познакомьте с этим слесарем, что станок придумал. Сколько ему лет, вы сказали? Лет двадцать восемь? Странно, что такой человек не добился настоящего образования.
На прощание он повторил:
— Очень, очень рад, что вы пришли! Аня не удержалась, рассказала:
— А Гаршин уверял, что вы будете ругаться, зачем ночью нагрянули.
— Э-э, что он понимает, Гаршин! Это он ругался бы, если бы к нему ночью с делами пришли, ветрогон! И знаете что, Анна Михайловна? В литературе выдумали этакую традиционную фигуру старого, ворчливого профессора. Чем крупнее ученый, тем больше чудачит и кричит.
Он подмигнул Ане:
— Верно? И самое забавное, что образ имеет обратную силу. До того примелькался этот ученый-крикун, что если ты чувствуешь себя ученым, да еще, боже упаси, известным, — ну так и тянет покричать и поворчать. Вроде и неудобно не соответствовать типу! Если бы я был писателем, я бы создал тип ученого — спортсмена, жизнелюба, с прекрасной памятью и веселым характером...
— Вроде меня, — вставил Гаршин.
Профессор воззрился на него, пораженный этим сопоставлением.
— Черт возьми! — пробормотал он. — Черт возьми!.. В самом деле!.. Видимо, работа все-таки накладывает отпечаток и на характер. Гм, занятно! Вы не обижайтесь, Витенька, вы чудесный парень, но...
И он подтолкнул Гаршина к двери, еще раз повторив:
— Приеду завтра же. В половине четвертого.
На Неве было холодно. Северный ветер загонял в реку набухший и подтаявший сверху озерный лед. Большие серые льдины, сопровождаемые маленькими, верткими, медленно плыли по черной воде, как линкоры, окруженные катерами охранения. Натыкаясь на волнорезы, они пытались взгромоздиться на них, сползали и раскалывались надвое, и две меньшие льдины, неохотно отделяясь одна от другой, разворачивались на волне и вдруг, подхваченные течением, уносились под мост. А маленькие вертелись вокруг них, зарывались в водовороты, выскакивали снова на черную поверхность реки и стремглав неслись вперед. К посвистыванию ветра присоединился тупой звук ударов о волнорез и скрежет сталкивающихся льдин.
Это сумрачное движение было однотонно и неотвратимо. Если смотреть на него не отрывая глаз, начинала кружиться голова и казалось, что волнорезы плывут против течения, тараня льды, а черные струи затягивают тебя под мост.