Страница 30 из 177
— Без тебя, Петя, нам все равно не жизнь...
В феврале отец отправил их в Ярославскую область. Прощание с отцом потрясло Николая. Сгорбленный, закутанный до глаз, отец стоял на обледенелом перроне Финляндского вокзала и невнятно повторял:
— Детей сбереги, Тоня... Детей...
Когда поезд тронулся, увозя их к берегу Ладожского озера, мать прижала к себе сыновей и беззвучно заплакала. Кто-то зажег свечу; колеблющийся свет выхватывал из темноты неуклюжие, завернутые в платки и одеяла фигуры. Припав всем телом к матери, Николай робко поглядывал на нее. Снизу ему видна была только ее щека, будто срезанная теплой шалью. По щеке катились слезинки, поблескивая в скудном свете. Николай вспомнил отцовское завещание: «Детей сбереги, Тоня...» — и понял, что отец не надеется выжить и что сегодня они видели отца, быть может, в последний раз.
В Ярославской области жизнь у мальчиков пошла своим чередом: сперва отъедались, поправлялись, потом учились. Только позднее понял Николай, как трудно приходилось матери: еще темно, а она вскочит, бежит на рынок, потом что-то наспех сварит, торопливо накормит сыновей — и в мастерскую до вечера. По вечерам мать ходила к поездам, привозившим эвакуированных от Ладожского озера, искала знакомых, всех расспрашивала: как там? Что? Цел ли завод?.. Писем от отца все не было и не было.
К концу лета пришло письмо — бодрое, ласковое, полное уверенности в победе. В нем была строчка, обращенная к сыновьям: «Дорогие мальчики, берегите маму, вы уже большие, помогайте маме, как помог бы я». Тогда-то и задумался Николай, как взрослый человек, и твердо принял на себя все домашние работы. Покрикивал на Витьку: «Вымой посуду, чего сидишь? Скинь сапоги, чего зря топчешь, босиком бегай». Следил, чтобы мать не обделяла себя едой. И все приглядывался к ней с тревогой: дышит она так, будто воздуха не хватает. А присядет без дела — и взгляд упирается куда-то в пустоту, без мысли, без выражения...
Однажды, заметив этот взгляд, он ткнулся лицом в ее светлые, пронизанные обильной сединой волосы, со слезами, позвал:
— Мама!
Она погладила его по щеке:
— Ничего, Коленька. Уцелел бы папа, а там все наладится. Теперь уже недолго.
Как они рвались домой, в Ленинград, к отцу!
Мать часто посылала отцу длинные письма, он отвечал редко и коротко, но мать не обижалась: до писем ли ему? Жив — и ладно. Уже освободили от блокады Ленинград, уже потянулись домой семьи ленинградцев, а отец все не присылал вызова, писал: «Подождите, живу в общежитии, квартира разрушена». Мать отвечала: «Сами отремонтируем все, не пропадем, вызывай!» А тут подвернулся вербовщик с завода, мать завербовалась на работу, и вот они тронулись в путь, предупредив отца телеграммой.
Николай ожидал увидеть отца сгорбленным, почерневшим, старым, каким видел его в последний раз, а отец встретил их почти таким же, как до войны, только более усталым, рассеянным и словно чужим.
Квартира была сильно потрепана, но жить в ней можно было. Все стекла вылетели, обои висели клочьями, обнажая отсыревшие стены, в кухне треснула стена, входной двери не было, из мебели остались только железные кровати. Отец принес откуда-то тюфяки и хромоногий стол, забил окна фанерой и сказал, что дверь заказана и скоро будет готова. Мать, не передохнув с дороги, начала прибирать и устраиваться, а отец заторопился на завод. Ночевать он не пришел, и на следующий день заглянул ненадолго, все ссылаясь на срочный заказ, и как-то слишком много говорил об этом.
— Да что ты, Петя, как виноватый? — сказала мать. — Ежели нужно, чего ж виниться? Разве я не понимаю?
А час спустя прибежала женщина. Двери не было, женщина прямо с лестницы вбежала в кухню, осмотрелась и, задыхаясь, спросила:
— Вы Пакулина семья?
То, что произошло потом, Николай понял не сразу. Он заметил только, что женщина очень возбуждена и, кажется, сердита на них. Мать выпрямилась и резким голосом, каким никогда не говорила, приказала сыновьям уйти. Они неохотно ушли в комнату, но остановились за дверью. После нескольких тихих слов матери женщина начала громко говорить, захлебываясь, торопясь все высказать, а мать молчала и только изредка тихо спрашивала:
— Ну и что? Ну и что?
Николай не столько понял, сколько почувствовал, что на кухне происходит что-то страшное и обидное для матери. Он стиснул кулаки, готовый вступиться за нее. В это время женщина закричала:
— Молчите? Гордитесь? А мне куда ребенка девать? Душу свою куда девать?!
Николай рывком открыл дверь. Мать была очень бледна, но как будто спокойна. Она подняла руку, отстраняя сына, и произнесла отчетливо:
— Скажите ему, чтоб оставался с вами. И не приходил. Совсем не приходил. Поняли?
Женщина всхлипнула и хотела что-то сказать, но мать властно перебила:
— А теперь идите. Идите. И скажите так, как я велела. Придет — не впущу.
Шаги женщины еще звучали на лестнице, когда мать упала. Николай подхватил ее, закричал:
— Витька!
Они вдвоем снесли ее на кровать — удивительно легкую, с безжизненно свисающими руками.
Виктор принес воды. Мать выпила, и ее стало трясти, как в ознобе. Николай укутал мать, сел рядом, гладил ее руки. В эти минуты у постели матери он понял все, что случилось, и сказал шепотом, чтоб не слыхал брат:
— Ничего, мама. Не надо думать об этом. Я поступлю на завод. Мы с тобой, мама, слышишь?
— Вот ты и вырос, Николенька, — сказала мать и закрыла глаза, а из-под ресниц быстро-быстро побежали струйками слезы.
В те дни Николаю казалось, что он остался один — глава семьи, ответчик за все. Он отверг даже мысль о том, чтобы поддерживать отношения с отцом, — нет, и говорить с ним не будет, встретит — отвернется.
Было так, что мать подклеивала в комнате лохмотья обоев, Николай побежал в булочную, а Виктор на кухне варил клейстер. И вдруг с лестничной площадки шагнул в кухню отец, неся на спине новую дверь. Виктор стремительно закрыл дверь в комнату и остановился возле нее, как часовой.
— Все дома, сынок? — спросил отец, пытаясь улыбнуться, и снял со спины свою тяжелую ношу. Дышал он с хрипом, по лицу стекали капли пота.
— Никого нет, — выпалил Виктор, не глядя на отца. — Ты иди, мы сами навесим.
— Вот как, — сказал отец. — Позови маму, мне поговорить нужно.
— Нету ее, — упрямо повторил Виктор.
— Ах ты... — грозно начал отец, но так и не докончил. Помотал головой, словно от боли, на цыпочках подошел к окну, положил на подоконник пачку денег: — Вот, передай матери. До получки. — И ушел, втянув голову в плечи.
Николай столкнулся с отцом во дворе.
— Коля! — позвал отец, протягивая руку, чтобы задержать сына.
Николай отступил, вздернул голову, прямо в глаза жестко посмотрел на отца и молча прошел мимо.
Он услышал за спиною странный звук — не то всхлип, не то стон, но не остановился. Бегом поднялся домой.
— Мама... что?
Виктор шепотом рассказал, как все было, отдал брату деньги, виновато спросил:
— Может, не надо было брать?
— А жить на что? Мы не одни, у нас мама, — рассудительно ответил Николай. — Разыщи-ка молоток. Навесим дверь.
Мать вышла на стук молотка, все поняла, но ни о чем не спросила. Когда Николай хотел передать ей деньги, она не прикоснулась к ним:
— Оставь у себя. Ты же в магазин ходишь. И больше денег не принимай. Сами заработаем.
Как трудно пришлось им на первых порах! И дома-то ничего нет, ни кастрюльки, ни табуретки, и на заводе все трое — ученики. Мать не хотела, чтоб сыновья поступали на завод не кончив школы, но Николай настоял на своем, и Витька тоже проявил характер. Николай попробовал накричать на него, Витька сам крикнул в ответ:
— Иждивенца из меня делаешь? Не выйдет! Вместе не хочешь идти, сам дорогу найду.
В цехе Николай впервые увидел мать на производстве. Повязав голову старившим ее темным платочком, сосредоточенная и быстрая, мать ходила от одного зуборезного станка к другому, ни на минуту не отвлекаясь. Ее легкие руки молниеносно переводили рычаги, устанавливали металлические заготовки, регулировали скорость и поступление масла. Если масло брызгало ей на руки, она аккуратно обтирала руки тряпкой, принесенной из дому. Чаще, чем другие рабочие, сметала стружку и протирала все части станков, чаще подметала пол, с каким-то женским изяществом складывала горками готовые шестерни.