Страница 29 из 177
— И я за нашу маму! — подхватил Иван Иванович.
Мать чокнулась и с гостями и с сыновьями, только младшему сыну шепнула, показывая глазами на полную рюмку:
— Витюша, ничего?
— За тебя-то, мама? — улыбаясь, ответил Виктор и храбро выпил до дна. Лицо его покраснело, глаза затянуло слезами, он торопливо закусил селедкой.
— Привыкай, мастер, без этого не проживешь, — сказал ему Гусаков — Ты теперь человек самостоятельный. Пятый разряд в твои годы — это, брат, в наше время и присниться не могло!
Антонина Сергеевна пригубила рюмку, но пить не стала. Радость переполняла ее сердце.
— За наших детей! — провозгласила она и на этот раз не морщась отпила глоток.
— До конца, до конца! — закричал Гусаков, наливая себе вторую.
— Не уговаривайте, Иван Иванович, — твердо сказал Николай и отставил ее рюмку. — Маме вредно.
Иван Иванович хотел было заспорить, так как считал водку полезной при любой болезни, но встретился с таким жестким взглядом юноши, что махнул рукой и выпил вне очереди третью рюмку.
— Хо-зя-ин! — проговорил он ворчливо, но с несомненным одобрением.
В конце обеда Николай попросил извинения у гостей и ушел в свою комнатку. Поручение инженера Карцевой беспокоило и смущало его. Он терпеть не мог хвастать, и рассказывать о себе ему еще никогда не приходилось, — о бригаде случалось, даже на районной комсомольской конференции выступал, но там дело было ясное и собственная личность терялась за словами «наша бригада»! А завтра предстояло рассказывать о себе. Легко сказать «расскажите, как росли, как учились, к чему стремитесь, чем интересуетесь...» А вот попробуй-ка, расскажи!
Мальчишки скажут: «Задавака!» Виктор и тот скривил губы и пробурчал что-то вроде: «Очень-то нужно себя выворачивать!»
Мастера и взрослые рабочие остерегаются доверять ученикам, побаиваются и вчерашних ремесленников, а не поймут, что к заводу нужна привычка. В школе да в училище есть определенные «рамки»: там человек ходит как на помочах, за него решают и думают. А на заводе — ты рабочий как и все, отметок за поведение не ставят, а чтобы прижиться, осознать трудовую дисциплину и войти в производственную колею, для этого нужны и время, и желание, и сознание... Было у меня мальчишеское легкомыслие в первые недели на заводе? Нет, не было. А почему? Вот об этом надо рассказать...
Придвинув к себе чистый лист бумаги, Николай обмакнул перо в чернильницу, чтобы составить конспект.
«Поступление на завод».
Именно с этого следует начать. Двое мальчишек вернулись из эвакуации, по семейным обстоятельствам им не удалось продолжать учение в школе, и они поступили в цех учениками. Примерно так можно начать любую биографию любого ученика. Но говорит ли это что-либо о той настоящей жизни, которая определила поведение и характер Николая, да и Витьки тоже?
Случилось так, что сыновья коренного заводского рабочего пришли в отдел кадров завода, их спросили:
— Петра Петровича сынишки? Куда хотите: к отцу в лопаточный?
— Нет, — резко сказал Николай. — В турбинный. В лопаточный мы не пойдем.
В турбинном оба подростка попали под начало старика Клементьева, и в первый же день Ефим Кузьмич вступил в разговор:
— Петр Петрович из лопаточного — отец вам?
Витька промолчал. Николай, вспыхнув, спросил:
— А что?
Клементьев не любил дерзких ответов, но тут сердцем почуял, что неспроста дерзит старательный юноша, и больше не спрашивал.
Однажды старший мастер лопаточного цеха Пакулин зашел в турбинный и долго ходил с Клементьевым по участку, а Николай и Виктор будто приросли к станкам, тщательно отворачивали лица, и сердце у Николая стучало громко, до звона в ушах.
— Замкнутый ты парень, — позднее сказал Николаю Ефим Кузьмич.
Николай покосился на учителя и усмехнулся:
— Да нет, Ефим Кузьмич, вам показалось.
Обида так ясно отразилась на лице старика, что Николаю стало стыдно, и он добавил:
— А насчет отца — не живем мы с ним и знакомства не держим.
С тех пор Клементьев относился к Николаю с уважением и был с учениками ласков, как бывал только со своей овдовевшей невесткой Груней да с внучкой Галочкой.
Но разве об этом расскажешь?
Сколько помнил себя Николай, он всегда страстно любил отца. Маленьким, когда отец приходил с работы, Николай терся возле его колен, вдыхая таинственный запах завода, пропитавший рабочий комбинезон отца и его большие, ловкие руки. Отец постоянно что-то обдумывал и обсуждал с приятелями, их разговоры были полны непонятных, заманчивых слов. Когда Николай перешел во второй класс, отец поступил учиться в ту же школу, только ходил туда вечером, и называлось это «вечерний техникум». Было приятно и странно, что отец усаживался за стол напротив сына с тетрадками и учебниками, и оба одинаково решали задачки и готовили «письмо», высовывая кончик языка. Кроме того, отец готовил еще черчение, рисуя загадочные фигуры на плотных листах шершавой бумаги. Для черчения у отца были особые, остро отточенные карандаши, циркуль и линейка с делениями. Трогать чертежные принадлежности мальчикам строго запрещалось, но можно было сидеть и наблюдать, как орудуют ими гибкие пальцы отца. А отец хмурится, что-то про себя высчитывает, прикидывает, то ругнется, то свистнет, то вздохнет и вдруг посмотрит Николаю в глаза и так хорошо улыбнется, что сразу становится весело.
— Вот это, — говорил отец, — продольное сечение. Понимаешь? Ничего ты не понимаешь. Расти скорей, возьму тебя на завод, всем тонкостям научу.
— А куда возьмешь-то? — неизменно спрашивал Николай, и отец охотно отвечал, перебирая разные профессии, которые в целом составляли дело, почтительно любимое отцом и называвшееся «холодная обработка металла». Рассказы эти повторялись часто, и в мечтах Николая почти зримо возникал завод и сложный станок, управляемый уже взрослым, всеми уважаемым Николаем Пакулиным.
Вот и осуществилась мечта, но как горько и неожиданно повернулось! Разве об этом скажешь?
Николай встряхнулся и энергично приписал: «Первые дни учебы, интерес к машинам, чувство ответственности».
Разве они понимают, какую важную профессию дают им в руки? Поймут — тогда и стараться будут. Так начинал Николай — ловил каждое указание, приглядывался к движениям опытных рабочих, пробовал читать чертежи, не стеснялся расспрашивать и выпытывать... И Витька тоже. Если рядом сварщик сваривал шов или стропальщики упаковывали готовую турбину, Витька глядел, раскрыв рот, и забывал обо всем на свете, после работы, бывало, часами стоял у других станков — карусельных, строгальных, фрезерных, зуборезных, — старался постичь каждую работу.
Откуда бралось старание? Оттого, что приучены были уважать заводской труд? Вся жизнь вокруг завода вертелась. Первые познания по географии давали адреса, размашисто написанные кистью на гигантских ящиках, в которых отправлялись готовые машины — Ростов-Дон, Магнитогорск, Хибины, Мариуполь, Комсомольск-на-Амуре... А потом война.
«Война сделала взрослыми», — записал Николай и задумался.
Отец дневал и ночевал на заводе. Немцы подходили все ближе. По ночам мать будила сыновей и уводила в бомбоубежище. Николай учился подражать свисту снарядов и пугал женщин, пока однажды на его глазах не убило снарядом соседку. Женщины волновались о мужьях и говорили многозначительно: «В завод целит». После бомбежек и обстрелов все бегали к проходной узнавать о своих. Отец иногда выходил на минутку, усталый, перепачканный, угрюмый, торопливо целовал сыновей и просил:
— Не таскай ты их сюда, Тоня!.. Неровен час...
Николай не понимал, что такое «неровен час», но тем интереснее было бегать к заводу.
Зимою бегать не стало сил. Мальчики прижимались боками к теплой плите; на плите и спали под ворохом одеял. Комнаты стояли закрытыми, оттуда дуло, как из погреба. Изредка приходил ночевать отец — неузнаваемый, черный, с запавшим, старческим ртом. Мать хлопотала, чтобы обогреть и накормить его. В эти вечера все расходовалось без счету — и мебель на дрова, и хлеб по всем карточкам. Отец пытался спорить, мать возражала, подсовывая ему хлеб: