Страница 80 из 96
Остановка была слишком близко. Трамвай подкатил слишком быстро — звенящий, пустой.
— Приходите, мы будем рады, — сказал ее голос.
Взгляды на секунду столкнулись. Что промелькнуло в ее зеленоватых глазах? Ласка? Насмешка? Летучее воспоминание об одной лунной ночи? Во всяком случае, в них не было ответа на его мучительный, отчаянный вопрос.
— В самом деле, приходите! — сказал профессор с подножки.
Значит, ее приглашение было не «в самом деле»? Палька видел, как она шла по освещенному вагону, выбирая место и не бросив даже короткого взгляда за окно.
— Надо будет сходить к ним, — проговорил Липатов, зевая. — До чего удачно, что я его поймал!
— Помолчи уж, старая лисица! — буркнул Палька и зашагал прочь, не обращая внимания, идет ли за ним Липатов. Пустынны, холодны, ветрены были незнакомые ночные улицы. И некуда было выплеснуть свою ярость.
Вначале все напоминало Катенину день, когда обсуждали его проект. Члены комиссии съезжались медленно и, стоя группами, переговаривались о чем угодно, только не о проекте; чертежи были распластаны на стендах, по к ним почти не подходили; профессор Граб предупредил, что торопится; Вадецкий пришел с таким брюзгливо-равнодушным видом, будто делал кому-то великое одолжение своим приходом, а сияющий, как ясное солнышко, Арон Цильштейн появился последним — и сразу всех объединил и растормошил.
Катенин пригляделся к нему — общителен, весел. Кончились у него неприятности? Видимо, кончились. Вот только рассеянности у Арона раньше не замечалось, а сейчас — заговорит и не докончит мысль, засмеется и вдруг как-то отрешенно смолкнет… Значит, не кончились?
От рассеянности или оттого, что не счел нужным, но сегодня и Арон не вовлек в общую беседу новых авторов, и те стояли особняком, бледные, оробевшие.
«Неужели и я выглядел так же?» — подумал Катенин, с гордостью отмечая, что на этот раз члены комиссии приглашают его как своего и каждый считает нужным поговорить с ним. А новички ревниво прислушиваются…
Катенин знал, что их проект получил отрицательные отзывы Арона и Вадецкого, что Колокольников окрестил молодых авторов «вихрастыми гениями» и сегодня «вихрастых» ждет разгром. Было немного жаль их — ведь старались, надеялись… Может быть, стоит присмотреться и взять одного из них к себе на станцию?..
— Не волнуйтесь, — подходя к ним, дружелюбно сказал Катенин. — Я через это прошел — и, как видите, живой!
Двое улыбнулись, силясь подавить волнение, а третий, самый старший, ответил:
— Мы народ выносливый, драки не боимся!
И глянул на Катенина исподлобья хитрущим глазом.
Заседание началось. Колокольников небрежно, вполголоса, доложил, какие получены отзывы; правда, он дважды повысил голос, выделяя наиболее жесткие оценки, а благожелательный отзыв Русаковского изложил такой скороговоркой, что многие не расслышали.
— Сам Русаковский не приехал, видимо не придавая своему отзыву значения, — мимоходом обронил он и повернулся к Олесову: — Есть предложение для скорости начать с выступления рецензентов.
Все согласились. Но тут поднялся один из авторов, Мордвинов, который перед тем показался Катенину мягким до застенчивости; этот мягкий парень весьма твердым голосом попросил (просьба звучала как требование) выслушать их доклад, поскольку остальные члены комиссии с проектом незнакомы.
— Зачем? — отрываясь от бумаг, процедил профессор Граб. — Многие слыхали о нем, рецензенты дадут оценку.
— Нет! — подскакивая, перебил самый молодой из авторов. — Мы настаиваем! Категорически!
И с этой минуты заседание утратило всякое сходство с тем, первым заседанием. Благопристойная невозмутимость была взорвана напором молодых. «Мамонт» Бурмин поддержал их начальственным басом:
— Нехай обоснуют, что надумали, а там уже дело ваше.
Алымов подсел к Бурмину, что-то втолковывая ему энергичным шепотом, но Бурмин грохнул во всеуслышание:
— На то и созвали ученые головы, чтоб разобрались, а мы с вами тут не потянем.
Катенин видел, как радостно сверкнули глаза Стадника, как деликатно потупились профессора и как всех покоробило оттого, что младший из «вихрастых» открыто фыркнул.
— Что ж, послушаем доклад, — миролюбиво сказал Олесов. — Кто из вас будет говорить?
— Все трое, — ответил Мордвинов, не обращая внимания на поднявшийся ропот. — Я доложу физико-химическую часть, Липатов — горную, Светов — технологию и сбойку скважин.
— Целая конференция, — буркнул Граб и напомнил, что скоро уедет.
«Однако они держатся весьма самоуверенно, — думал Катенин. — Молодость? Или они знают что-то такое, что вселяет в них уверенность?..»
Члены комиссии переглядывались. Вадецкий состроил насмешливую гримасу, Колокольников предложил ограничить время. Но тут вмешался новый для Катенина человек — круглолицый, курносый, голубоглазый, типичный русак по внешности и по плавному, слегка протяжному говору:
— Вы послушайте и, честное слово, не пожалеете: проект весьма оригинален, товарищи!
Это был эксперт из Института азота, инженер Васильев.
Не успел Мордвинов начать доклад, как дверь распахнулась от толчка — совсем как в прошлый раз — и на пороге показалась массивная фигура академика, — только ввел его Русаковский. Лахтин от порога сказал высоким голоском:
— Виноват, незваным явился. Да вот высвободилось время, и решил заехать.
Смущенный Колокольников кинулся встречать академика. Здороваясь со знакомыми, профессор Русаковский через комнату обратился к Олесову:
— Извините за опоздание, Федор Гордеич просил заехать за ним.
— И почему мне проекта не прислали? — ворчал Лахтин. — То шлют и шлют всякие вариации, а то и позвать недосуг!
Колокольников бледнел и краснел попеременно. Он не сообщил академику о сегодняшнем заседании, сказав, что не стоит беспокоить старика по пустякам; на самом деле он боялся, что Лахтин захочет поддержать своего аспиранта. Теперь он не понимал, что произошло, — Мордвинов ли упросил своего шефа приехать? Или Рачко, непрошеный адвокат «вихрастых гениев», самовольно позвонил академику? Или Русаковский?..
Заседание возобновилось. Равнодушных уже не было, и все ощутимее делились собравшиеся на сторонников и противников проекта. Только Катенин не знал, с кем он. Смятение — вот что он чувствовал. И в этом смятении у него не было союзников.
То, что говорил Мордвинов, рисовалось Катенину совершенно несбыточным и простым до нелепости, до неприличия. Простое до неприличия решение откидывало все, что казалось несомненным и Катенину, и Арону, и большинству ученых, годами занимавшихся процессами газогенерации. Получалось так, что Катенин долго мучился, изобретал, находил сложные и остроумные решения подземного генератора, а потом пришли три вихрастых парня и сказали: «Ничего этого не нужно, чиркнем спичкой и получим газ! Зачем нам ваша механика, когда есть химия — царица наук!» Нет, и простота была не проста, вокруг нее роились сложнейшие проблемы, и Мордвинов докладывал о них, но выходило, что авторы все-таки одолели сложнейшие проблемы… Что же это такое? Господи, что это такое? Невежественный бред самоуверенных недоучек или то новое слово, что сразу перечеркивает привычные понятия?..
— Совершенная чепуха! — раздался рядом голос Арона.
— Чепуха? Ну конечно же чепуха!
Катенин помнил восторженный рассказ Феди Голь о появлении молодых химиков, будто бы нашедших способ избежать подземного труда. Он тогда же посмеялся над Федей — какая бы ни была химия, все знают, что уголь нужно дробить и шуровать, иначе равномерного горения не получится; но сердце его тоскливо сжалось — ведь Менделеев был химиком, вероятно, он мыслил будущую подземную газификацию как процесс, основанный на законах химии, а не механики… Узнав о предстоящем обсуждении диковинного проекта молодежи, Катенин примчался в Москву. Арон успокоил его — бред! Колокольников издевался — в двадцать два года кто не хочет перевернуть мир, но зачем на юношеские бредни тратить время стольких серьезных людей! Олесов сконфуженно объяснял — вмешалось начальство, находятся и сторонники, придется обсудить…