Страница 25 из 77
Любимов с интересом посмотрел на девушку. Особого смущения не увидел. Разве что пилотка сдвинута пониже.
– Фигня. Позор немецко‑фашистским захватчикам. Хорошо хоть не болит, – пробурчала Катрин.
– Хорошо, – согласился лейтенант. Перед ним стояло создание в широком распоясанном комбинезоне, испятнанном кровью и машинным маслом, в грязных, уже не просящих, а требующих «каши» тапочках. Ядовито светился сквозь синяк изумрудный глаз. Пилотка непонятно как держалась на небрежно приглаженных светлых прядях волос.
Любимов смущенно кашлянул.
– Вам бы, Катя, в порядок себя привести. Переобуться…
– После комендатуры. Я и так задерживаюсь.
Действительно, пора и честь знать. Всех мотоциклистов все равно не перестреляешь, а в отделе доклада ждут. Хотя зачем им доклад? Наверное, уже все результаты по факту просчитали.
Боец, осуществлявший роль то ли проводника, то ли конвоира, нервно прохаживался возле полуторки. Вообще, во дворе гарнизонного госпиталя царила нервная обстановка. У ворот устанавливали второй станковый пулемет. Только что прибывший санитарный автобус разгружали бегом, невзирая на стоны и жалобы раненых.
– Долго вы, товарищ лейтенант. Слышите? Опять началось. Не добили утром националистических бандитов. В спину стреляют, сволочи, – боец НКВД так сжимал свою самозарядную винтовку, как будто собирался немедленно вступить в рукопашную схватку.
Дело, впрочем, явно осложнялось. Слышалась близкая перестрелка, можно было различить не только треск винтовочных выстрелов, но и пулеметные очереди, разрывы гранат. Затем грохнуло так, что окна зазвенели.
– Может, немцы прорвались? – спросил побледневший боец. – Вы ведь мотоциклистов недалеко видели?
– Те уже никуда не торопятся. Не наводи панику, – строго сказал Любимов. – Ты чекист или из банно‑прачечного отряда? Поехали в комендатуру, приказ никто не отменял.
– Так точно – «чекист», – Ефремов замялся, – только бой идет как раз в той стороне.
– Бой, товарищ боец, это когда применяются танки, артиллерия и авиация. А это – так… плановое выявление диверсантов и вражеских шпионов.
– Зачистка, – подсказала Катрин.
– Вот товарищ инструктор, и та понимает. Смелее, товарищ Ефремов. Показывайте дорогу. Я во Львове всего два раза бывал.
– Мне вас приказано в комендатуру проводить, а не под пули вести. Мне отвечать, если вас вдруг ранят или убьют, – заупрямился боец.
– Так что, нам теперь всю войну при госпитале сидеть?! Мне засветло в полк вернуться необходимо. Объедем опасный квартал, заскочим в комендатуру, получите свою отметку и свободны. Или мне о вашем поведении докладную писать? – наседал потерявший терпение лейтенант.
Часовые подняли шлагбаум, и грузовик вывернул на пустую улицу. Катрин сидела на шинели в опустевшем кузове. Девушка подняла одинокую трехлинейку, на которую не польстились чекисты. Нашелся еще ремень с подсумками, принадлежавший Николаичу. Всего три обоймы. Перед своим ранением водитель патронов не жалел. Может, и кончилась для него война. Отрезать ногу запросто могут. Зато живой останется.
Катрин отпихнула ногой собственный никчемный портфель и без зазрения совести залезла в вещмешок покойного ефрейтора. Сопычев был хорьком запасливым. Катрин нашла зачерствевший хлеб, банку консервов, уйму катушек ниток, сапожный нож, сахар, четыре пачки папирос и две пары кальсон. Только патронов не нашла. Ладно, к долгим боевым действиям девушка все равно не готовилась. Оставалось отметиться в комендатуре, дабы не подводить Любимова. В нынешней суматохе «липа» с инструктором должна проскочить. Проводить лейтенанта, зайти в пустой дворик и через минуту оказаться дома. Дом – понятие шаткое. Но у лейтенанта на четыре года вперед вообще никакого дома не предвидится. Да и четыре долгих года – это если Любимову очень‑очень повезет.
Девушка вздохнула и перетянула себя солдатским ремнем. Под комбинезоном остался трофейный штык и «наган». Афишировать арсенал перед визитом в комендатуру не стоило.
Полуторка осторожно пробиралась по притихшим улицам. Вокруг высились старые красивые дома. Город недобро затаился. Кое‑где блестели на тротуаре выбитые стекла, ветер гнал по мостовой бумаги и мусор. Сильно пахло дымом. Бой в районе комендатуры вроде бы стих. Одиночные выстрелы доносились со всех сторон, где‑то настойчиво и бесконечно бил пулемет. Но все это вдалеке. Здесь только тишина, нарушаемая урчанием двигателя полуторки да побрякиванием шаткого корпуса машины на камнях древней мостовой.
Все это напоминало другой город. Там тоже пахло гарью.
На перекрестке лежал человек. Катрин увидела седой, коротко стриженный затылок, неловко торчащий локоть, светлый пыльник в пятнах крови.
Трупы, везде трупы. Катрин села спиной к кабине. Откуда начнут стрелять, все равно не заметишь, а смотреть на затаившийся в страхе и надежде город тяжело. Несколько дней здесь будут отлавливать и расстреливать высунувшихся раньше времени желто‑голубых, потом станут охотиться на не успевших уйти «советских», потом придет черед евреев. Ими будут заниматься с особым тщанием и удовольствием. Ясное дело, – мало кто из жидов сможет отстреливаться до последнего патрона. А за сопливых и слезливых жидовок и жиденят, подумать только, новая власть даже приплачивать будет. Хиба поганый час для щирого украинця?
«Война – дерьмо. А то, что творится под прикрытием этого дерьма, непонятно даже как назвать. Людишек здешних не переделать. Может, пора подумать о себе, нелюбимой? Чего сюда поперлась? Помочь, как просили, помогла, можно было и сваливать. Еще вчера…»
Рычание множества двигателей, шум и крики заставили Катрин подняться. Полуторка остановилась на перекрестке. По широкой улице медленно двигалась колонна военной техники. Очередная безумная смесь бронетехники, тягачей с противотанковыми пушками, грузовиков с боеприпасами, мотострелками, минометами и еще сотнями тонн груза, которые будут брошены или уничтожены в ближайшие дни и недели.
Катрин знала цифры, знала практически неизбежный сценарий летнего разгрома Красной Армии. Все равно не верилось, что вся эта сила, все эти лучшие в мире танки, миллионы одетых, кормленых, обученных бойцов и командиров не устоят перед наглым, самонадеянным врагом.
Катастрофа. Еще не бывшие в бою, но уже обреченные, намотавшие за три дня войны на свои гусеницы сотни километров танки. Уходящий в ничто моторесурс, сжигаемые тонны горючего. И люди, на глазах теряющие уверенность…
Не все, конечно, не все. Битва за Западную Украину еще только начиналась.
А пока нужно пересечь забитую войсками улицу Соборную.
– Ничего, проскочим, – сказал Любимов, озирая вереницу машин. – Экая силища. Только порядка нет. Бардак…
Катрин промолчала. У нее были основания полагать, что не любой бардак является синонимом беспорядка и хаоса. Бывают бардаки вполне аккуратные, с роскошной мебелью и прекрасным постельным бельем. Видали мы такие. Но вдаваться в дискуссию не стоило. Девушка вскрыла банку консервов. Жуя мясо с крошащимся хлебом, лейтенант покачал головой.
– Столько бронетехники, а я машину так и не получил.
– Зато мы немцев уже постреляли, а они в броне только парятся, – прочавкала Катрин.
– На танке я бы их больше уложил. Я все‑таки танкист. А так, честно говоря, мотоциклистов в основном ты валила. Вы бы посмотрели, товарищ Ефремов, как наши комсомолки стрелять умеют.
Конвоир мрачно молчал. Ему не терпелось вернуться в родную роту.
– Нервничать не надо, – сказала Катрин, запивая мясо госпитальной водой. – А стрелять мы все умеем. Фашист ничем не тверже свиньи, простреливается запросто.
– О! По коням! – скомандовал лейтенант.
В колонне заглох один из «ЗИСов». Образовалась щель, в которую, сигналя, втиснулся грузовик с быстро сориентировавшимся лейтенантом Любимовым за рулем. Со всех сторон полуторку обматерили, но и лейтенант, и Катрин за эти дни совершенно свыклись с массовым употреблением ненормативной лексики.
Снова потянулись пустые улицы, промелькнуло слева здание театра. Машина вывернула на Валовую. Ефремов, до сих пор не слишком уверенно руководящий движением подконвойных, обрадовался знакомым местам.