Страница 70 из 81
Эту кровь она выпьет. Жадно, захлебываясь, торопясь опередить поднимающуюся невесть из каких глубин жажду. Она мельком взглянула на мужа:
— Живи!
Ай-я разжала державшую нож руку, и тот с громким стуком упал на пол.
Прислушалась к своему телу. Облизнула губы. Сухие. Но никакой жажды. Все правильно — тем и хороши кролики, недаром Ай-я держала их столько лет.
Она будет, эта жажда.
Потом.
И ее будет чем утолить.
«Если вурди не захочет большего», — подумала Ай-я, и сердце ее болезненно сжалось.
Некоторое время Ай-я стояла с закрытыми глазами. Гулко стучало сердце. Чуть вздрагивали державшие кролика руки. Странно набухла, напряглась грудь. Там было очень жарко — в груди. По спине же, по щиколоткам, по животу бегали холодные мураши. Ай-я невольно потянулась, будто могла разогнать их. Потом, почувствовав, что дело сделано и плошка полна, швырнула безжизненное тельце под стол. Только после этого открыла глаза. Скользнула взглядом по скатерке — россыпь коричневатых пятен заставила Ай-ю сморщиться: даже сейчас все человеческое в ней требовало чистоты. Она взглянула на свои руки. Фу! Торопливо вытерла их о край скатерти. Приподняв плошку с кровью, сдернула скатерку со стола. Направилась было к печи («Сжечь, скорее, пока не увидел он»), но вдруг опомнилась — ни к чему.
Вернулась к лежанке, осторожно ступая босыми ногами по холодным доскам, — еще слишком человеческими были эти ноги, чтобы не чувствовать этого холода…
«Я тебя согрею, да».
Не я — вурди.
Только так она еще могла вернуть ему жизнь.
Она повернула мужа лицом к стене: если ей удастся вернуть ему жизнь (хоть ненадолго, на мгновение, а может быть, ей и повезет?), то вовсе ни к чему, чтобы, открыв глаза, он увидел…
Думать об этом не хотелось.
Теперь можно было начинать…
Теперь, чтобы вернуть мужа, ей требовалась совсем другая кровь. Немножко. Совсем чуть-чуть. Чтобы лишь потревожить спящего зверя, вызвать к жизни его силу. Не выпуская его наружу, заставить служить.
Человеку.
Гвирнусу. Мужу.
Любви.
Капелька.
Капелюшечка.
Маленький надрез, осторожно, чтобы сок лишь выступил из-под коры, березовый сок, приникнуть губами, тихонько слизнуть, никаких глиняных кружек, никакой жадности, осторожно, стоит лишь вдохнуть аромат, он течет, этот сок, чем его сделать, этот надрез?..
Ножом?..
Ай-я подняла с пола брошенный ею охотничий нож мужа.
Этим?
Она провела ребром ладони по острому лезвию — будто, еще прежде чем коснуться холодного тела охотника, хотела убедиться в том, что и в ее жилах течет кровь, такая же сладкая, соленая, кислая, не важно какая, но почти ничем не отличимая от той, которой захочет ее тело, нет, чужое, ее и чужое одновременно, по-своему страстное, может быть, даже красивое, почему это оно должно быть некрасивым? Неправда это.
Ай-я положила охотничий нож на стол.
Этот — его.
Нельзя.
Метнулась к полкам с кухонной утварью. Схватила кухонный — маленький, самый маленький, как славно, надо же, забыла помыть, грязный, нет, лезвие чистое, вся ручка заляпана жиром, так даже приятнее, да, чувствовать… Будто что-то живое. В руке.
Ай-я вновь облизнула губы — о! Это предвкушение жажды — мысли в голове путались, женщина тщетно искала в себе силы остановиться, вовсе не для того, чтобы и в самом деле оставить все как есть, скорее для того, чтобы ощутить прежнюю власть над мыслями, чувствами. Пока еще человеческой душой.
Искала, но найти не могла.
— Живи…
Она склонилась над мужем. Голая спина, неправдоподобно побелевшая кожа, острые позвонки. (Ай-я не удержалась и торопливо пробежала по ним кончиками пальцев: «Да, острые»). Шея, которую она так любила обнимать. Неловко подвернутая рука. Завитки седеющих волос. Гвирнус казался маленьким и беззащитным. И дело было вовсе не в росте, вовсе не в Гвирнусе, а в самой Ай-е, в ее взгляде, в ее сердце, которое вдруг размякло от внезапно нахлынувшей нежности…
— Сейчас. Я сейчас…
Она осторожно взяла его руку. Присела на краешек лежанки — так было удобнее. Поднести нож к запястью. Уколоть. Наклониться к темному пятнышку. Осторожно прикоснуться к нему языком… Ай-я вдруг впервые подумала о том, что никогда не видела его кровь… «А та? На губах? — спросила она себя и тут же ответила: — Может быть. Если… Если она была его…»
От этой мысли женщине стало не по себе.
Ай-я невольно отдернула уже поднесенный к запястью нож. Взглянула на порез на собственной руке. Кровь как кровь. Почти никакого запаха. Никакого желания. Никаких чувств. Кровь вурди. Разве она кому-нибудь нужна?
Больше всего на свете она боялась вот так же холодно и бесстрастно смотреть на его руку, на его ранку, на его кровь… «Что это со мной? — подумала Ай-я, вытирая внезапно выступивший на лбу пот. — Наслушалась Гергаморы, вот и лезет в голову…»
«Я — единственная», — с какой-то злостью подумала женщина.
«Я и моя дочь», — уточнила Ай-я.
Коснулась острым лезвием запястья мужа.
И с каким-то странным спокойствием подумала о том, что все ее хлопоты с кроликом, все ее надежды остаться неузнанной напрасны. Потому что кто знает, сколько вещей в этом доме имело уши, сколько бездельников повелителей стояло на страже? Между вурди и человеком. Между телом и его душой.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Очнулся он оттого, что кто-то ласково потрепал его по щеке:
— Вставай, лежебока!
Запах травяного отвара приятно щекотал ноздри. Что-то теплое ткнулось в губы (запах усилился), чужие костлявые пальцы сдавили горло. Не очень сильно, но весьма болезненно… Это были разные пальцы — те, что касались щеки, и те, которые причиняли, да, теперь уже нестерпимую боль.
— Рот-то открой, — сказал хриплый голос, — и голову приподыми. Вот так…
Пальцы нажали посильней — крепко стиснутые зубы охотника разжались, в рот полилась приятная на вкус жидкость. Он судорожно глотнул. Вроде теплая. А горло обжигает. Еще как!
— Тисс! — сказал смутно знакомый ласковый голос.
— Пей. — Другой, чужой, хриплый, снова пробудил тысячи подозрений: вот ведь и голос — от такого сразу становится не по себе. И пальцы… Сухие. Шершавые. И кожа — будто истерлась от времени… Тьфу! Такие могли быть разве что у мертвяка…
Сердце Тисса судорожно сжалось — никогда еще он так не боялся.
Чего?
Где он? Что с ним?
Кровь проступала медленно, Ай-е пришлось сделать надрез побольше. Рука с ножом заметно дрожала — такого волнения Ай-я не испытывала даже в далеком прошлом. В тот день, когда тело нелюдима впервые вошло в нее. Женщина смотрела на краснеющую ранку, на нож (сейчас он представлялся ей тем самым запретным и сладостным орудием плоти, его плоти), на собственную руку, которая помимо ее воли еще раз коснулась острым лезвием неправдоподобно белой кожи… Ай-я попыталась остановить эту руку — не тут-то было.
Третий надрез оказался самым глубоким.
Капелька.
Капелюшечка.
Три надреза покраснели, но не спешили дарить вурди свое живительное питье.
«Все. Хватит. Достаточно. Иначе я… не остановлюсь».
Ай-я с шумом втянула ноздрями воздух, уловив приторный, пока еще едва заметный аромат. Кровь выступит. Скоро. Надо лишь помочь ей. Пальцами. Губами. Да. Ай-я склонилась над охотником, так и не выпустив из рук ножа. Прикоснулась к одной из ранок, мгновенно ощутив мощный прилив сил. В голове прояснилось. Все, что доселе мучило ее, — усталость, страх, нежность, боль, — смыла невидимая волна. Еще не жажды, всего лишь предчувствия жажды. Утоления ее. Освобождения от нее. Ай-я уже забыла это чувство и, наверное, впервые за всю свою жизнь радовалась ему. Ибо это означало конец сомнениям: он — человек.
Сердце в груди радостно подпрыгнуло: «Как глупо было думать, что он…» Ай-я на мгновение оторвалась от ранки, облизнула губы, села поудобнее. Попыталась разжать пальцы, избавиться от ножа — пальцы не слушались. «Ну же!» Они наконец разжались, при этом всю руку от плеча до кончиков ногтей пронзила острая боль.