Страница 50 из 81
Ему даже стало спокойнее, когда он услышал этот вой. Он скинул заплечный мешок, присел на корточки возле постепенно разгорающегося костра. Стряхнул с шапки и заснеженного полушубка белые хлопья. Снял рукавицы. Поднес ладони к огню. Его не слишком беспокоило возможное нападение со спины. Снежная стена будто отделила его от стаи, а стаю от него. Он был уверен: пока кружит метель, нападать волки не станут. «Самое время идти, — неожиданно для себя зевнув, подумал нелюдим. И мысленно добавил: — Сейчас. Вот только согреюсь немного и…»
От костра приятно пахло сосной. Солнцем. Теплом.
Хотелось закрыть глаза. Потянуться. Уткнуться головой в теплый Ай-ин живот.
Надо идти.
Гвирнус сонно вздохнул, лениво потянулся к мешку. Развязал. Достал из него положенные Ай-ей сухари. Ледяные. Такие не разгрызть и ведмедю. Флягу с водой. Порывшись в мешке в поисках соли, с удивлением обнаружил приличных размеров шмат копченого мяса. Достал и его, вяло обругав жену (сунула-таки), но довольный — в желудке бурчало, а грозящая опасность лишь пробуждала аппетит. Прямо-таки зверский (Гвирнус сглотнул слюну). Попробовал мясо на зуб. Холодное. Брр! Выгреб из-под уже занявшегося пламенем ствола горячие угли. Положил мясо на них. Потом, подумав, положил и сухари.
Прислушался. Воют. То ли из-за снегопада, то ли просто из-за того, что нелюдима изрядно клонило в сон, Гвирнусу почудилось в этом вое что-то завораживающее.
Он громко выругался, однако звук собственного голоса показался нелюдиму глухим и безжизненным. Как плеск болотной воды. Подвинул уже прогоревший посередке ствол.
Поежился. Не от холода — от этих ненавистных ему звуков. Впился зубами в приятно пахнущий Ай-иными травами и дымом костра кусок. Долго и задумчиво жевал, мысленно посмеиваясь: «Вот что значит собственное брюхо. Стоит как следует набить, и волчий вой покажется вовсе не таким уж волчьим».
Очередной порыв смешанного со снегом ветра хлестнул нелюдима по лицу, и вой снова наполнил его душу леденящим холодом. Гвирнус нахмурился, бросил недоеденный кусок мяса обратно в мешок. Есть почему-то расхотелось. Хотя под ложечкой посасывало по-прежнему.
Вовсе не от голода.
— Что это? — Нелюдим невольно потянулся к запрятанному в голенище ножу. Он уже не понимал, что это: вой ли волков, гул ветра, шум в ушах или плач. Теперь казалось — плач. Настоящий человеческий плач. Так оплакивают покойника. Оплакивают долго, с каким-то яростным усердием и злостью.
Он вытащил из-за голенища нож, крепко сжал холодную рукоять. Скрипнул зубами. Холод обжигал. Но и приводил в чувство. Он едва удержался от того, чтобы не провести острым лезвием по ладони. Зато поднес нож к щеке. Скользнул плашмя по грубой щетине на подбородке. Приставил острием к пульсирующей на шее жилке. Слегка надавил… И… ничего не почувствовал. Будто и не было ни остро отточенного лезвия. Ни ножа. Не без сожаления отвел руку с ножом в сторону, задумчиво глядя на вцепившиеся в рукоять пальцы. Побелевшие от холода. С черными разводами под ногтями, которые всегда заставляли Ай-ю кривиться — фу! — и отправлять его к ближайшему ручью.
Гвирнус подбросил нож в воздух.
Не без труда поймал его заиндевевшими пальцами. А потом услышал короткий — не то злобный, не то испуганный, но главное — такой человеческий! — крик…
Глаза…
Рысь, росомаха, гнедатая лиса. Как же! Ай-я опустила лук. Какой там зверь! Хотя в сенях и царила кромешная мгла, но Ай-я прекрасно видела в темноте.
Девочка лет десяти. На корточках возле распахнутой настежь клетки. Пустой. Ибо маленькое тельце пушистого зверька она судорожно прижимала к груди. Лица почти не видно — девочка зарылась носом в мягкую кроличью шерсть, — только тревожно глядящие на Ай-ю глазенки. Исподлобья. Немножко удивленно, немножко зло. Она была совершенно голой, эта невесть откуда появившаяся девочка, хотя грязные, спутанные волосы ее были так невероятно длинны, что, обернутые вокруг маленького тщедушного тельца, казались звериной шерстью.
Ее и в самом деле можно было принять за зверя.
Легкие мурашки пробежали по телу Ай-и. Сон. Райнус. Звериная шерсть. На его плечах, груди. Животе. Все это с быстротой молнии промелькнуло в голове женщины. «Вурди? нет?» — промелькнуло и исчезло, оставив лишь смутное чувство тревоги, даже не тревоги — смятения и… жалости.
Жалости прежде всего.
Сейчас она видела лишь жалкого, измученного голодом и холодом ребенка. А убитый кролик, никогда не стриженные волосы, звериный взгляд, странное появление в запертом доме — обо всем этом она еще подумает. Потом.
Потом.
Ай-я перевела взгляд на бездыханное тельце в руках девочки.
— Вкусно?
При звуке человеческого голоса девочка испуганно вздрогнула и неуклюже отодвинулась к стене.
— Я тебя испугала, да?
Ай-я хотела было шагнуть в сени (она так и стояла как вкопанная на пороге), но, опасаясь спугнуть нежданную гостью, лишь выпустила из рук свое единственное оружие. Лук с легким стуком упал на пол. И лук, и стрела. Новый звук снова заставил девочку вздрогнуть. Она прижалась к спасительной стене, выставив перед собой тонкую голую ручонку: нет, нет, не надо! Ручонка заметно дрожала. Впрочем, дрожь била все ее маленькое тельце. Ай-я видела, как ходят ходуном ее острые коленки, как вздрагивают, будто от плача, маленькая головка, беззащитные плечики, прижатая к груди кроличья шкурка. «От холода? — внезапно подумала Ай-я. — Или… Нет, только не это!» О! Она слишком хорошо знала, какая нечеловеческая боль разрывает тело после обращения вурди… Когда жажда вурди утолена (да вот хотя бы этим самым несчастным пушистым существом). Когда в обезображенное нечеловеческой жаждой тело наконец возвращается… человек.
— Тебе больно? — прошептала Ай-я («Не думаю. Ведь ты бы обязательно плакала. Кричала. Каталась по полу. Рвала бы волосы, расцарапывала в кровь уже не звериную — человеческую кожу; я же знаю, это нельзя вытерпеть. Так, как терпишь ты»). Значит, не вурди?
— Не бойся.
Глаза девочки неотрывно смотрели на Ай-ю.
— Ты… ты меня понимаешь?
Никакого ответа.
Если не считать того, что девочка неуклюже отодвигалась все дальше и дальше от Ай-и. В самый угол холодных сеней, где на многочисленных полках хранились припасенные с лета травы.
Нет, не понимала.
Ай-я растерялась.
— Кто ты? — Она уже не ждала ответа, а спрашивала саму себя, стараясь говорить как можно ласковей, чтобы если не смысл сказанного, то хотя бы звук голоса успокоил это насмерть перепуганное существо. Да. Как можно ласковей, но знала ли ее нежданная гостья, что такое ласка?
«Вряд ли», — подумала Ай-я.
Она осторожно перешагнула через порог (не стоять же так всю ночь). Снова замерла, так как глазенки девочки испуганно моргнули. Казалось, еще мгновение, и она зайдется в безудержном детском плаче. «Только не это», — мысленно попросила Ай-я, испугавшись, что громкий плач разбудит спящих детей. И зашептала, стараясь заговорить этот еще не вырвавшийся плач, как опытная знахарка заговаривает зубную боль:
— Здесь же холодно, дурочка. Не бойся, я тебя не трону. Ничего тебе не сделаю. Только поглажу и все. Вот так, — Ай-я провела ладонью по своим волосам, — видишь? Поглажу и все. Это не страшно. Ты ведь хочешь есть? Ты ведь не убежишь? Тихо, моя маленькая… Тихо, тихо…
Повторяя последние слова, Ай-я осторожно приближалась к забившемуся в угол человеческому детенышу. Девочка не двигалась, но каким-то шестым чувством Ай-я понимала, что все ее существо готово сорваться и унестись прочь.
— Тихо. Вот так. Видишь, я такая же, как ты («Ой ли?»), у тебя ведь есть мама, да? Есть, я знаю. Должна быть.
— Р-р-р, — глухо сказал детеныш, когда Ай-я приблизилась на расстояние вытянутой руки.
— Да? — Ай-я тревожно смотрела на девочку. Теперь она видела даже голубенькие прожилки вен на ее бледной коже. Видела, как посинели от холода стоящие на холодных досках ноги. Видела, как напряжено маленькое тельце. Не видела лишь одного — лица. Девочка по-прежнему прятала его в мягкой кроличьей шубке…