Страница 108 из 113
— За наказаниями дело не встанет. Имейте в виду, вот такую недисциплинированность мы тут терпеть ни дня не станем. Ещё один эксцесс, и вместо вас полетит капитан Сорокин из второго состава.
«Прямо как у космонавтов у нас. Основной состав и дублеры. Но бузить мне и, правда, пора заканчивать».
— Выводы из замечаний мной сделаны, за дальнейшие мои действия, готов ответить головой.
— Голову свою оставьте при себе, мне она отдельно не нужна. Как отработало оружие? Что заметили?
— Для ведения огня на боевой дальности стрельбы около восьмисот метров, прицел установлен слишком низко. Очереди будут уходить метров на двадцать ниже цели. Считаю необходимым внести поправки в настройку.
— На обратном маршруте проверим, я сам и постреляю.
— Есть предложение по оптимизации проверки, товарищ Стефановский.
— Опять какие-то выдумки?
— Да как вам сказать. У нас тут один запасной парашют на борту вроде имеется. Предлагаю при подлете к конечному пункту снова набрать высоту до одиннадцати тысяч, и сбросить на этом парашюте пустой кислородный баллон. И попробуем его сбить на нисходящей спирали.
— Гм. Александр Евгеньевич как вам такая идея?
— Идея товарища Колуна правильная, стрелять нам все равно, нужно учиться. Считаю, что в этом вылете перед посадкой всем членам экипажа будет полезно потренироваться в воздушной стрельбе. Но пусть очередь тренировки товарища Колуна будет последней, и соответственно патронов ему оставить по минимуму, чтобы впредь соблюдал дисциплину и не своевольничал.
— Ну что ж, так тому и быть. Вот такая вам сегодня амнистия пополам с наказанием.
— Вас понял, товарищ инструктор.
«Ну и ладно. Зато никто из вас живого истребителя в прицеле Резунова не видел, а мне повезло. Хотя очень бы мне хотелось, чтобы стрелять в том нашем полете никому из нас не пришлось. Ведь для успеха такого задания, стрельба – это роскошь».
Интенсивность тренировок не уменьшалась. Штурманскую подготовку сменяли тренировки по маневрам ухода от перехвата, затем шли специальные занятия по задачам полета. Стефановского сменяли инженеры, потом инструктаж проводил так и не представившийся дядька явно чекистской школы. Потом снова за них брался испытатель. К концу пятого дня тренировок главный наставник, наконец, признал уровень подготовки своих «птенцов» удовлетворительным, и разрешил им летать без ограничений. После завершения занятий, Голованов отозвал Павлу в сторону, и кивнул на стоящего рядом худого неприметного парня.
— Узнаёте?
— На память не жалуюсь. Белогвардейская форма на вашей фигуре, тогда как влитая сидела.
— Ну, у вас на поясе японский штык тогда тоже как родной смотрелся. Побеседуем?
— Запросто.
— Rozumiesz polski, pan porucznik?
— Tak, pan scout. Rozumiem troche.
— Powiedz cos, co chcesz.
— Moze lepiej bede spiewal? Аlbo czytal wierszy?
— Dziekuje. Nie badz taki pochopny.Wszystko w swoim czasie…
«Да-а. Никуда не годятся мои скромные познания. Это не то, что в Варшаве мастер-класс по эксплуатации наших ТРДД проводить. Там я половину темы вообще на русском читала. Лишь с самыми тупыми пшеками я тогда посидела, обсуждая схемы монтажа на языке Пилсудского. Да и украинский мой, если честно, так себе звучит. Так что не выйдет из меня толкового польского шляхтича с канадским прононсом, хоть плачь».
В конце экзекуции Павла чувствовала себя выжатым лимоном, с которого еще вдобавок сняли цедру едкими саркастическими замечаниями. Понимая, что в сравнении с чекистским ее уровень владения языков близок к нулю, она уже просто, в качестве выплеска эмоций, обложила экзаменатора своим невеликим запасом польских ругательств. Вслед за импровизированным экзаменом по польскому языку, начался зачет по немецкому. Затем наступил черед английского, и на закуску был обмен несколькими совсем короткими фразами по-французски.
— Ну что я тут могу сказать, Александр Евгеньевич. Кое-какие знания у нашего «канадца» есть, но их, увы, совсем немного. Польский Павла Владимировича, это вообще-то даже не совсем польский. Скорее смесь украинско-белорусского с мелкими вкраплениями великопольского языка и несколькими германизмами и англицизмами. Вычислить по нему русского человека можно довольно быстро, если общаться только на нём. Германский старшего лейтенанта хорош, видимо, учитель ему в жизни попался толковый. Силезский акцент на таком материале ставится за пару недель. Английский с американизмами на троечку с минусом, но тут за счет общения с носителями можно попробовать быстро продвинуться. Французский, вообще практически на нуле. В общем, тут поле непаханое… Возможно, удалось бы подтянуть его, если только имелось бы достаточное время на врастание обучаемого в будущую среду обитания. Однако времени-то у нас, насколько я понимаю, как раз и нет.
— М-да-а. Мы, конечно же, рассчитывали на большее. Но почему бы и с таким начальным багажом не попробовать. На худой конец, найдем достойного дублера… А Павла Владимировича будем держать на подхвате и в качестве консультанта по «ракетной технике».
«Угум. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Ах, какие интересные планы я строила! И все коту под хвост. М-дя-а, рановато я свой язык раскатала. Не доросла я пока со своим уровнем языкознания до заграничной оперативной работы. И ну чому ж, я така идиётка?!».
Перед выходом из блиндажа, комкор поправил фуражку, и ненадолго замер в раздумье. Начальник штаба, адъютант и несколько командиров, молча, ждали начальственных указаний.
— Михал Андреевич, остаешься за меня, я в Булак на полдня. Провожу маршала и членов комиссии, да, заодно заеду в штаб ВВС со Смушкевичем покалякаю. Есть у меня к нему пара вопросов. Совещание переносим на вечер. До встречи, товарищи.
Самолет с членами комиссии раз десять проверенный перед стартом бдительными сотрудниками НКВД, наконец-то, взлетел. Спустя несколько минут распластанный силуэт растаял в дымке над горизонтом. Но комкору некогда было провожать его взглядом, и уже через пять минут он входил в небольшое здание, занимаемое штабом ВВС. Жуков оглядел тяжелым взглядом застывшие фигуры штабных командиров ВВС и, пробурчав общее приветствие, быстро уединился с комбригом в его кабинете. Смушкевич сбивчиво начал доклад, но был резко остановлен вопросом. При этом суровая гримаса неудовольствия исказила гневом рубленые черты лица комкора.
— Комбриг, я не спрашиваю тебя, почему ты диверсантов на секретные объекты посылаешь. За это ты теперь сам перед НКВД отвечать будешь. Я тебя о другом спрашиваю…
От двухсекундной паузы повеяло грозовым озоном. Смушкевич напрягся, а командующий группировкой советско-монгольских войск с нарастающим рыком выплеснул свое негодование в лицо подчиненному.
— Почему мой приказ… мой личный приказ тобой не выполнен! Где тот старший лейтенант, которого я на Хамар-Даба вызывал? А, товарищ комбриг?! Почему целый маршал мне замечание делает за слабую дисциплину в подчиненных тебе частях ВВС? А, товарищ комбриг?!
— Товарищ комкор! Я прошу вас не разговаривать со мной таким тоном. Что касается того старшего лейтенанта, то он лишь временно мой подчиненный. Особый авиаполк майора Горелкина является секретной авиачастью, навязанной мне НКВД. Подчиняться армейской дисциплине они явно не привыкли. И проблемы с диверсантами, это также, в основном, их рук дело. Без приглашения особого отдела, я ни в 1-й ни во 2-й авиаполк даже с проверкой приехать не могу. За связь с особыми авиаполками у меня отвечает заместитель по истребительной авиации полковник Лакеев. Он подтвердит. На основании описанного положения дел, считаю претензии штаба Первой армейской группы к командованию ВВС необоснованными.
— А благодарности за недавно достигнутые успехи и представления к награждению в отношении личного состава ВВС, включая пилотов этих самых секретных полков, мне тоже все подряд считать необоснованными, а? Чего замолчал-то?