Страница 7 из 32
Город простирался на всём протяжении обзора. Мосты выше и ниже по течению, дома на другом берегу - ещё громаднее, чем на этом, боковые башни, купола, крыши, тянулись и тянулись, полускрытые дымкой и таинственно серые под дождём. Снова рваные бумаги колыхались на ветру, на них цветной яркой краской намалёваны буквы, подтёки сбегали вниз на мостовую. Местами, надписи были на высоте человеческого роста. Трясучка уставился на один из наборов букв, пытаясь хоть немного понять их смысл.
Другое плечо задело его, прямо по рёбрам, невольно заставив крякнуть. На этот раз он, сердито рыча, выругался. Сжал небольшой ломоть мяса в кулаке, будто сжимал клинок. Затем перевёл дыхание. Не в столь уж незапамятные времена Трясучка отпустил Девять Смертей. Он помнил то утро, как будто всё было вчера - снег за окнами, нож в руке, и звон, когда он уронил нож на пол. Оставил в живых того, кто убил его брата. Отказался мстить - ради того, чтобы начать новую жизнь. Отступить от крови. Однако отступить от неосторожного плеча в толпе не было событием, достойным песен.
Он выдавил полуулыбку и пошёл другой дорогой, вверх на мост. Нелепые вещи, такие как удар в плечо, могут обозлить не на один день, а он не хотел омрачить свои начинания ещё до того, как они начались. На той стороне стояли статуи, отрешенно смотря над водой - химеры из белого камня, пятнистые от птичьего помёта.
Мимо текла толчея людей - одна река над другой. Людей любого вида и цвета. Так много, что среди них он почувствовал себя никем. Попавшим в такое место, где неизбежно получишь плечом.
Что-то ободрало его руку. Ещё до того, как он это осознал, Трясучка сграбастал кого-то рядом за шею, прижал задом к парапету, наклонил над водой в двадцати шагах внизу и сжал горло, будто душил курёнка.
- Ударил меня, мразь? - прорычал он на северном наречии - Я тебе, блядь, глаза вырежу!
Тот был невысокого роста и выглядел страсть как напуганным. Должно быть на голову ниже Трясучки и почти вполовину меньше весом. Преодолев первую багровую вспышку ярости, Трясучка выпустил бедного придурка, похоже, даже не дотронувшегося до него. Злости не было. Как же он умудрился отказаться от большого зла и при этом так потерять выдержку из-за ничего? Он сам всегда был своим злейшим врагом.
- Прости, друг, - от чистого сердца произнёс он по-стирийски. Он позволил человеку съехать вниз и неловко отряхнул скомканный ворот его куртки. - По правде, прошу прощения. Всё это - небольшая... как это у вас называется... ошибка. Прости. Хочешь... - Трясучка обнаружил, что протягивает ломтик, по-прежнему зажатый в руке последний кусочек жирного мяса. Человек вытаращился. Трясучка поморщился. Конечно, ему не захочется такого угощения, Трясучка вряд ли хотел его сам. - Прости... - Человек повернулся и рванулся в толпу, испуганно бросив взгляд через плечо, прямо-таки спасаясь от нападения буйного безумца. Может статься, так оно и было. Трясучка стоял на мосту, в тоске над бурой водой, журчащей вдаль. Надо заметить, точно такой же водой, как и на Севере.
Кажется, жить по новому станет работой потруднее, чем он думал.
Похититель костей
Когда её глаза открылись, она увидела кости.
Кости длинные и короткие, толстые и тонкие, белые, желтые, коричневые. Закрывавшие облезлую стену от пола до верхних балок. Сотни их. Прибитых, образуя узоры, безумную мозаику. Она вытаращила воспалённые, режущие глаза. Языки пламени бились в закопчённом очаге. С верха камина, ей ухмылялись черепа, ровно уложенные по трое.
Значит, кости человеческие. Монза почувствовала мороз по коже.
Она попробовала сесть. Расплывчатое ощущение неподвижного оцепенения взорвалось болью столь внезапно, что её чуть не вытошнило. Затемнённая комната плыла, кренилась. Она была связана и лежала, на чём-то твёрдом. Сознание словно облили грязью - она не помнила, как здесь очутилась.
Она покрутила головой в разные стороны и увидела стол. На столе был металлический поднос. На подносе лежал аккуратный набор инструментов. Пинцеты, щипчики, иглы и ножницы. Маленькая, но очень дельная пила. По меньшей мере, дюжина ножей, разных форм и размеров. Их отточенные острия притягивали её расширившиеся зрачки. Изогнутые, прямые, зазубренные лезвия, безжалостные и живые при свете огня. Орудия лекаря? Или мучителя?
- Бенна? - Не голос, а призрачный писк. Её язык, дёсны, горло, носовые пазухи - всё ободрано, как освежеванное мясо. Она снова попыталась сдвинуться, но едва смогла поднять голову. Даже такое усилие пронзило шею острой резью, исторгая стон, отдало в плечо, послало волну тупой, пульсирующей боли к ногам, вдоль правой руки и к рёбрам. Боль несла страх, а страх нёс боль. Дыхание сквозь воспалённые ноздри участилось, стало одышливым и неровным.
Щёлк, щёлк.
Она замерла, тишина колола уши. Затем скрежет - ключ в замочной скважине.
Она отчаянно и резко изогнулась, боль вспыхнула в каждом суставе, распарывала каждый мускул, била в глаза. Распухший язык вклинился между зубами, заткнув её собственный крик. Дверь со скрипом отворилась и захлопнулась. Шаги по голым доскам звучали еле слышно, но каждый из них обрушивал на неё новую волну страха. На полу вытянулась тень - громадные, перекрученные, чудовищные очертания. Её глаза напряглись до предела - она ничего не могла поделать, только лишь ждать худшего.
Из дверного проёма выступила фигура. Она прошла мимо неё и приблизилась к шкафу. Человек определённо выше среднего роста, с короткими светлыми волосами. Уродливая искривлённая тень оказалась отбрасываемой холщовым мешком на его плече. Он напевал про себя, с закрытым ртом, когда принялся опустошать мешок. Каждую вещь оттуда он бережно ставил на нужную полку, затем поворачивал её и двигал туда-сюда, до тех пор пока она не вписывалась в обстановку надлежащим образом.
Если он и чудовище, то, кажется, чудовище вполне бытовое, внимательное к мелочам.
Он мягко закрыл дверь, сложил пустой мешок пополам, потом снова пополам и просунул его под шкаф. Снял испачканный плащ, повесил его на крючок, проворно отряхул, повернулся и застыл как вкопанный. Бледное тонкое лицо. Не старое, но в глубоких морщинах. Твёрдые скулы, глаза голодно блестят в посиневших глазницах.
На мгновение они уставились друг на друга, оба казались одинаково шокированными. Затем его бесцветные губы конвульсивно сложились в болезненную улыбку.
- Ты очнулась!
- Кто ты такой? - Устрашающий скрежет в её пересохшей глотке.
- Не важно, как меня зовут. - Он говорил с отголоском акцента жителей Союза. - Достаточно сказать, что я изучаю естественные науки.
- Лекарь?
- Помимо прочего. Как ты наверно уже поняла, я увлекаюсь, в основном, костями. Вот почему я так рад, что жизнь... тебя мне подкинула. - Он снова усмехнулся, но усмешка, как у оскаленного черепа, не коснулась его глаз.
- Как я... - Ей приходилось бороться со словами. Челюсть заело, как ржавый шарнир. Будто она пыталась говорить, набрав полон рот говна, и на вкус это вряд ли было более приятным. - Как я здесь очутилась?
- Мне нужны тела для работы. Порой они попадаются там, где я нашёл тебя. Но прежде мне ещё никогда не попадались живые. Насколько могу судить, ты крайне, впечатляюще везучая женщина. - Казалось, он на секунду задумался. - Конечно, в первую очередь было бы везеньем, если бы ты вообще не упала, но... раз уж ты...
- Где мой брат? Где Бенна?
- Бенна?
Память нахлынула в одно ослепляющее мгновение. Кровь, просачивающаяся между его сжатых пальцев. Длинный клинок, пронзающий его грудь, пока она, беспомощная, смотрела. Его обвисшее, вымазанное красным лицо.
Она издала каркающий вопль, встрепенулась и перекосилась. Каждую часть тела охватила агония, скорчивая ещё сильней. Её били спазмы, подкатила рвота, но она сдерживалась. Хозяин наблюдал за её борьбой - восковое лицо пусто, как чистая страница. Она обмякла, плюясь и стеная, в то время как боль росла всё больше и больше, зажав её в гигантские, неуклонно сжимающиеся тиски.