Страница 80 из 117
— Hitler? — снова удивилась немка. — Verstehe nicht, — извиняюще улыбнулась она.
— Я говорю, совсем ваш Гитлер спятил: таких баб на фронт посылать. Видать, приперло его крепко после Курска, раз мужиков не хватает.
И вдруг схватив ее за руку, притянул к себе:
— А ну скажи, — глухо произнес он. Грубоватые черты лица исказились яростью:
— Что Вам у нас надо было? Что Вам там, у себя в Европах, не хватает, в духах, в кружевах, да с такими отличными сигаретами, черт бы их подрал. Что тебе понадобилось у нас, мать твою, мужика русского захотелось? Свои надушенные надоели? Вонючего медведя подавай, да еще даром… — он отбросил ее снова на скамейку и продолжал все так же зло: — Видал я ваших офицеров… Лощеные, холеные, как ты — господа. С лошадками, с собачками, в моноклях и в пенсне, едят с салфеточкой, с ножичком и вилочкой, по два часа один кусочек пережевывают. А мы у нас в деревне Кривки… — он прервал свою речь так же неожиданно, как и начал. — Да ладно… Мы под Сталинградом-то спесь согнали с них. Забыли они про свой этикет поганый, конину жрали. Так что: «Вставай, страна огромная!» Ясно?
Немка слегка склонила голову набок и внимательно смотрела на капитана — испуга в ее глазах не замечалось.
— Чего смотришь? — спросил он недовольно. — Глазами-то красивыми, зелеными… Не понимаешь ведь ничего. Или понимаешь? То-то. Это ты понимаешь, эсэсовская подстилка, — он стукнул ладонью по столу, да так, что его фуражка, лежащая рядом, подскочила.
— Ладно, — заключил капитан, — посидишь до утра в сарае. Я доложу кому следует. Пусть приедут, разберутся с тобой. Ты, видать, при чинах больших, погон вон какой нацепила, за что дали-то? Наверняка из столицы. Много знаешь, поди… О тамошних мужиках… Ну, кому надо — те допросят про все. А пока… Васюков! — крикнул он, подойдя к окну. — Запри дамочку в сарае. Дай поесть чего-нибудь. И охрану поставь.
— Слушаюсь, товарищ капитан, — прогремел рядом с домом голос рядового. Капитан поморщился.
— Потише, не ори так, — предупредил он, а потом добавил: — После свяжись с командиром батальона, мне посоветоваться с ним надо.
— Слушаюсь, товарищ капитан, — повторил Васюков почти шепотом. И зайдя в дом, стукнул Маренн по плечу — несильно, но она едва сдержалась, чтоб не вскрикнуть.
— Пошли, дура ты немецкая. В мундирчике… — от презрения Васюков даже сплюнул.
— Ты там поосторожней, Васюков, — напомнил ему капитан, — с применением силы-то. Ею разведка заниматься будет, имей в виду.
— Виноват, товарищ капитан, — ответив Васюков вяло. — Хлипкая, заметил уж.
— Не то что твоя Варвара с кухни, — подсказал сзади кто-то из солдат. — Та как оглоблю возьмет от телеги, да по спине, кому попадет…
— Чего-чего? А ну повтори! Не слышал я! — Васюков подбоченился и повернулся к обидчику, но того уже след простыл.
— Отставить! — прекратил перебранку капитан. — Иди, Васюков. Занимайся делом.
— Слушаюсь, товарищ капитан, — нехотя ответил тот, но Маренн заметила — кулаки у него чесались.
Маренн отвели в сарай и заперли на засов. Вечерело. Присев на подгнившее от сырости сено, Маренн размышляла, оценивая ситуацию: конечно, судя по всему, капитан догадался, что она не из полевых частей. Она — из Берлина. Недаром он несколько раз повторил название германской столицы. «Что ж, догадаться не трудно, — Маренн усмехнулась, осматривая себя, — знать бы, что попадешь к капитану в гости, так оделась бы скромнее. И язык подучила — не помешало бы».
Она свободно владела пятью иностранными языками, не считая тех, на которых говорили народы, входившие до восемнадцатого года в состав Австрийской империи — знать их считалось обязательным для каждого члена императорской семьи. А вот русского она выучить не догадалась — не рассчитывала никогда пожить в России.
Как она поняла, капитан не собирался допрашивать ее всерьез. Догадавшись, что она — «важная птица» из Берлина, он, скорее всего, доложит про нее начальству и будет ждать, когда пришлют кого-нибудь из разведки, например.
Интересно, где располагается их начальство, далеко ли? Сколько им ехать? Может быть, ночью они не поедут, отложат до утра. Пока сообщат кому следует, пока решат… Впрочем, рассчитывать на это нельзя — надо выбираться как можно скорее.
Маренн внимательно осмотрела сарай — ветхое сооружение. Когда окончательно стемнеет и все улягутся, можно попробовать проковырять здесь какую-нибудь дыру или оторвать доску… Вот только часовой, как назло… Все ходит и ходит вокруг. Но с одним она вполне может справиться. Только бы остальные затихли. А пока все бегают туда-сюда, галдят…
Стемнело. Прильнув к щели между досками, Маренн видела, что русские солдаты ушли в дом, зажгли свет в хате — сели ужинать. На улице остался только часовой.
Воспользовавшись моментом, Маренн начала осторожно трогать доски сарая — какая держится слабее. Вдруг ей послышались шаги на крыльце. Она снова прильнула к щели и увидела… русского капитана. Он вышел из дома, огляделся по сторонам и быстрым шагом направился к ее «тюрьме». Маренн насторожилась. Что бы это значило? Неужели приехали? Не может быть, она бы слышала.
Капитан, подойдя, что-то сказал часовому. Тот отдал честь и побежал в дом, к остальным. Капитан подождал, пока он скрылся за дверью, и начал открывать засов.
Пока еще не понимая его намерений, Маренн на вся кий случай выдернула шпильки из прически, распустила волосы, сбросила китель, сняла черный галстук и расстегнула верхние пуговицы на рубашке. Другого «оружия» у нее при себе не было, а в подобной ситуации, — она решила, — все средства хороши, лишь бы вырваться. Капитан, похоже, давно не видел красивых женщин, да и некрасивых — тоже.
Скрипнув, дверь сарая отворилась. Капитан зашел и к удивлению и радости Маренн, — запер за собой дверь изнутри. Значит, она угадала! Наверное, он приказал солдатам пока не беспокоить его. Что ж, ее вполне устраивал столь неожиданный оборот….
Окинув капитана взглядом, она сразу приметила, что на поясе у него висит кобура с пистолетом. Не подав виду, игриво улыбнулась офицеру.
— Herr Hauptma
Забравшись на сено, капитан сел рядом с ней. Немка подобрала ноги, слегка откинулась: коса ее распустилась, волнистые темные волосы свободно струились по плечам. Ворот форменной рубашки расстегнут… Она покусывала сухую травинку и призывно смотрела на офицера глубоким, волнующим взглядом без страха, без робости, без ненависти… Высокая грудь ее приподнималась, дыша.
Капитан обхватил немку за талию и жадно прильнул губами к ее губам. Затем, навалившись всем телом, опрокинул ее на спину, срывая рубашку и белье.
— Не бойся, не бойся, — приговаривал он, жадно лаская ее тело, тиская груди. Потом спустил брюки и принялся дергать пуговицы на ее одежде. Он настолько потерял контроль над собой, что даже не отстегнул кобуру — она болталась тут же, мешаясь.
Маренн, скрывая отвращение, с наигранной страстью обняла русского офицера за шею, затем одной рукой начала ласкать его член, а другой осторожно вытащила из кобуры пистолет. Еще мгновение… Удар… Капитан со стоном откинулся на сено с рассеченной рукояткой пистолета головой.
Маренн быстро оделась. Заплела волосы в косу и снова уложила ее вокруг головы, чтоб не мешалась. «Нельзя терять ни секунды. Скорей!» — твердила она про себя.
Спрыгнув вниз, осторожно приоткрыла дверь сарая. Ни души — часовых нет. Темно, тихо. В освещенных окнах дома мелькали фигуры солдат: они пили, смеялись, играли на гармошке, распевали какие то песни. Надо полагать, капитана они до утра не хватятся: он занят, ему нельзя мешать.
Маренн улыбнулась и, выскользнув через приоткрытую дверь, исчезла за углом сарая — здесь они уже не увидят ее. Дальше она будет двигаться, сливаясь с темнотой. Говорят, что ночью все кошки серы. Только в ее случае они не серы, а черны.
Вдруг она остановилась. «Медикаменты! Как же!» — вспомнилось ей. В самом деле, должны же у русских быть при себе какие-то медикаменты. Конечно, возвращаться очень опасно. Но тогда ради чего она вообще затевала все это? Нет, надо вернуться. Она напрягла память… Что за вещи лежали в комнате у дверей, когда капитан допрашивал ее? Может быть, там были медицинские пакеты? Надо торопиться, пока капитан не пришел в себя.