Страница 106 из 117
— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, приблизившись. — Если после войны в Париже ты устроишь свою жизнь, встретишь кого-либо и с ним навсегда забудешь меня, я не обижусь. Так и должно быть. Я никогда больше не появлюсь в твоей судьбе, клянусь…
— Не надо, — остановила его Маренн, — не говори так. Если я останусь жива, как я смогу забыть Германию, как я смогу забыть эту войну? Ведь на ней погиб мой сын. Но сейчас не о том… Не о том, как я благодарна тебе, — она взяла его за руки и произнесла, внимательно глядя на него блестящими от волнения глазами: — я хочу сказать, что любила тебя. Что я тебя люблю. Поверь, я очень дорожу словами, которые произношу. Но может быть, мое признание удержит тебя от ненужного риска. Ведь твоя жизнь принадлежит не только тебе, она — часть и моей жизни. Я не переживу, если однажды узнаю… — она запнулась, — не смей рисковать, не смей приносить бессмысленных жертв тем, кому это все равно не поможет. Ты нужен мне и Джилл. Всегда помни, что я жду и люблю тебя… Я всегда буду тебя любить, и никто мне не нужен в Париже — никто там меня не встретит, я уверена. Я все оставляю здесь. Я всегда буду ждать тебя. Всю жизнь, пока не умру…
Она вздохнула, словно сбросила с плеч тяжелый груз…
— Маренн, — он обнял ее и приподнял, чтобы в темноте лучше разглядеть и запомнить каждую черточку ее лица — по ее бледному осунувшемуся текли слезы…
— Я люблю тебя, — прошептала она, — береги себя, береги, ради меня, ради Джилл…
— Отто, прости, — подойдя к ним, Науйокс деликатно кашлянул. — Времени нет. Только что получен приказ о выступлении, — сообщил он. — Мы рискуем угодить в котел…
Скорцени опустил Маренн. Он сжимал ее руки в своих и… молчал. Наконец отпустил, отступил на шаг — словно растаял в сумерках…
— До свидания, Маренн, — Алик тепло обнял ее. — Спасибо тебе за все. Я не прощаюсь. Мы еще свидимся. Нас не так легко убить… Ничего не бойся, Маренн. Что бы с тобой ни случилось, пока мы живы, я и Отто, или один из нас, — я обещал Ирме, — ты можешь быть уверена… Раух, — он строго взглянул на адъютанта, — чтоб все железно, Раух!
— Слушаюсь, герр штандартенфюрер! — бодро ответил тот.
Едва оторвав взгляд от Скорцени, Маренн поцеловала Алика в щеку.
— Несмотря ни на что, крепись, — пожелала она ему, — и оставайся в живых, прошу тебя…
— Попробую. А ты брось все это, Маренн. Как только Джилл станет лучше, хватай ее и беги отсюда: клетка твоя рухнула — ты свободна.Что тебе с нами? Ты свое отмучилась. Забудь, как страшный сон.
— Не могу, — Маренн покачала головой, — я никогда не забуду Ирму и своего сына.
— А я?! Да что там говорить! — Алик крепко прижал Маренн к груди, затем отошел, сел в головную машину. — Зачем уезжать? — буркнул он напоследок. — Вот задал бы я им тут за все хорошее…
Высунувшись из кабины, он помахал Маренн рукой. Отто Скорцени встал на подножку грузовика. Его рука сжимала автомат, висевший на шее, другой он держался "за дверцу автомобиля. Послышались команды — машины тронулись. Она смотрела вслед уходящим грузовикам: лица солдат, его лицо… Ей казалось, автомашины увозили их навсегда…
— Пойдем, — Раух тронул ее за плечо, — здесь опасно оставаться.
Маренн обернулась. Теперь их только четверо: она, Раух, солдат СС, которого адъютант Скорцени оставил себе в помощь, и Джилл в Шарите. Ну, конечно, — Джилл, вспомнила она. Раух прав — надо спешить к ней.
Пробираясь через завалы и прячась от обстрела, они добрались до клиники. Светало. Маренн сразу же прошла в помещение, где находилась ее дочь. Джилл лежала с закрытыми глазами. Спит? Не может быть…
Подойдя к постели дочери, Маренн взглянула на нее и чуть не вскрикнула: за те несколько часов, что она отсутствовала, Джилл почти полностью поседела. Ее пышные темные волосы покрылись смертельной белизной и безжизненно опали, сливаясь по цвету с посеревшими бинтами и блеклой перестиранной чистотой больничного белья.
Не в силах больше сдерживать отчаяние, Маренн опустилась на колени перед кроватью дочери и, уткнувшись лицом в одеяло, укрывавшее ее, разрыдалась. Подбежал Айстофель. Прижавшись мордой к плечу Маренн, жалобно заскулил, затем завыл, царапая лапой ее погон.
Маренн подняла голову и обняла собаку за шею. Уже не молодая, но еще крепкая, сильная овчарка доверчиво положила ей на плечи передние лапы и облизывала лицо. Темно-коричневые с краснотой глаза Айстофеля слезились.
— Ничего, ничего, — приговаривала Маренн, приникнув лицом к жесткой собачьей шерсти. — Он будет жив, твой хозяин. Обязательно будет жив. А мы… — она вздохнула, — я тебя не брошу, — ласково потрепала пса по загривку, — мы будем вместе. Обязательно вместе… Ты, я и Джилл. И еще Фриц с нами.
Айстофель навострил уши и, повеселев, помахал хвостом. Маренн улыбнулась. Берлин сотрясался от непрекращающегося обстрела русской артиллерии…
Несмотря на ухудшающееся с каждым днем положение на фронтах, бригадефюрер СС. Шелленберг не оставлял попыток добиться мирных договоренностей с англо-американским руководством и облегчить положение Германии.
22 апреля, получив сообщение, что русские танки достигли района Ораниенбурга, рейхсфюрер СС Гиммлер дал приказ четырем дивизиям СС под командованием обергруппенфюрера СС Штайнера остановить русских во чтобы то ни стало.
Шелленберг с тревогой думал о судьбе своей семьи. Никаких известий от Фелькерзама, которого он оставил в столице, чтобы уговорить Ильзе выехать, ему не поступало. Сам Ральф вопреки договоренности не приехал к нему в полевую ставку рейхсфюрера в Вустров в назначенный срок.
Связавшись при первой возможности с Беркаерштрассе, Шелленберг узнал от дежурного офицера, что штурмбаннфюрер СС Ральф фон Фелькерзам… погиб во время утренней бомбардировки 20 апреля. Удалось ли выехать из Берлина бывшей супруге бригадефюрера с сыном, дежурный ничего не знал.
Известие о смерти адъютанта и друга поразило Шелленберга — верный, незаменимый Ральф… Но он сразу же подумал о Маренн. Где она? Только бы не самое страшное… Ведь Маренн собиралась отправиться на переговоры к Ильзе вместе с Фелькерзамом.
— Фрау Сэтерлэнд у себя в клинике, наверное, — неуверенно ответил на его вопрос дежурный, — она почти не бывает здесь теперь…
Шелленберг вздохнул с облегчением: жива. В телефонной трубке раздался шум — что-то двигали, слышались голоса людей: продолжалась эвакуация. Связь оборвалась. Наверное, задели провод…
Бригадефюрер приказал, чтобы его немедленно соединили с Шарите. Несмотря на весьма трудную обстановку, телефон работал по-прежнему хорошо, и он услышал голос Маренн так ясно, как будто она находилась рядом с ним, в соседней комнате…
— Ким Сэтерлэнд, слушаю Вас…
— Ким, — вырвалось у него, — любимая моя. — Он не обращал внимания на удивленные взгляды связистов.
— Они уехали, Вальтер. Я отправила их, — ему показалось, что ее голос, потухший, усталый, когда она сняла трубку, немного оживился. Она сразу сообщила:
— Ральф погиб.
— Я знаю. Мне передал дежурный на Беркаерштрассе, — ответил он.
— Он спас мою дочь…
— Как Джилл?
— Она тяжело ранена. Она вся поседела, Вальтер, — голос Маренн задрожал. — Погибла Ирма, — он почувствовал, что она с трудом сдерживает слезы. — Вчера похоронили. Господи, я так жалею, что не послушалась тебя и не уехала, мы не уехали… Вместе с Ирмой.
— Так уезжай сейчас, — предложил он. — Я пришлю людей.
— Не нужно, — она старалась бодриться. Со мной остался Раух. Но дело в том, что мы никуда не можем ехать пока, Вальтер, — Джилл так плоха… — она держалась из последних сил. Он почувствовал, как сердце его сжалось — горький комок подступил к горлу.
— Что это гремит? — изменившимся голосом спросил он. — Бомбежка?
— Нет. Это русские стреляют. Прямой наводкой. Вчера начали.
— Ким…
— Не волнуйся за меня, — быстро заговорила она, — со мной все в порядке, мы вырвемся.
— Ким…
— Я ни о чем не жалею…