Страница 105 из 117
— Нам надо похоронить ее, — проговорил Скорцени, почувствовав, что Алик немного успокоился. Науйокс равнодушно кивнул головой.
— Прости, — извинился он перед Маренн, но голос его звучал безучастно, бесцветно… Маренн понимала его…
Науйокс снова поднял Ирму на руки и осторожно, словно она была живая — только заснула, — вынес из комнаты. Они спустились по лестнице. Алик что-то шептал Ирме на ухо, как будто она слышала его. Выйдя из подъезда, отнес ее в машину.
Крепко держа за руку, Скорцени вел Маренн следом — она плохо ориентировалась и все время спотыкалась. От горя и усталости зрение почти отказало ей — более того, глаза застилали слезы.
На улице вовсю шли спасательные работы. Подоспевший Раух доложил, что отряд «вервольф» готов к выполнению задания. Скорцени приказал адъютанту посадить солдат на машины и ждать…
— Мы скоро закончим, — грустно заключил он. — Немного осталось…
— А что случилось? — чувствуя, что произошло что-то нехорошее, спросил Раух.
— Фрау Ирма погибла… Нам нужно несколько человек, чтобы вырыть могилу. Остальных пока держи в укрытии.
Пораженный, Раух даже забыл ответить: «Слушаюсь!» Еще не веря тому, что он услышал, адъютант медленно пошел к месту, где его ожидали солдаты, и все время оглядывался на машину Науйокса. Смерть фрау Ирмы не укладывалась у.него в голове. Уж кто-кто… Чем провинилось это доброе, ласковое создание, которое никого никогда не обидело в своей жизни?! Зачем тогда Бог, если даже такую душу он не может защитить?! Она же всех любила…
На военном кладбище, у самой ограды, недалеко от свежей могилы Фелькерзама, двое солдат СС вырыли для Ирмы под высоким старинным вязом ее «последний приют». Воздушная бомбардировка закончилась. Зато снова заговорила русская артиллерия.
Завернув Ирму в плащ, Алик осторожно опустил ее в могилу, словно клал на брачное ложе… Скорцени послал солдат в кладбищенский костел, чтобы позвать священника — хотя бы прочесть молитву, перед тем как засыпать. Но костел оказался разбит — в него только что попала бомба. Священник погиб, его тоже предстояло похоронить.
Разрывом срезало крону вяза. Стоявшие под деревом эсэсовцы едва успели отскочить в сторону. Полная распустившихся листьев верхушка дерева упала на могилу, словно хотела скрыть от ужасов войны лежащее в ней тело молодой белокурой женщины…
Солдаты оттащили упавшую крону. Затем начали засыпать могилу землей. Алик неотрывно смотрел, как комья земли покрывают тело Ирмы. Вот уже видно только ее лицо… Он смотрит на него в последний раз, вот так… Потом останутся только фотографии и память… В последний раз в жизни. А может быть, и его жизнь тоже скоро окончится… Скорее бы уж. Какой теперь смысл?
Ирма … Тонкие, строгие черты лица, до боли знакомые… Каждый изгиб… Как я мог тебя потерять, родная?
Могилу засыпали. Повернувшись, Алик сквозь слезы, застилавшие его глаза, увидел только что исчезнувшее под землей лицо возлюбленной. Оно улыбалось, манило, звало за собой… Протянув руку, он пошел за ней… Но Скорцени удержал его. Алик молча склонил голову на сильное плечо друга.
— Нам надо ехать, — сказал ему Скорцени. — Солдаты уже готовы. Ждут в укрытии.
— Надо заехать за Джилл, — вспомнил Алик…
— Они остаются в Берлине, — ответил Скорцени.
— Сумасшедшие, что ли? — Науйокс впервые мрачно усмехнулся. — Ирмы мало, надо еще и Маренн с девочкой к ней присоединить? Тебе не терпится на моем месте оказаться? Поверь, невесело все это.
— Я знаю, — кивнул Скорцени. — Но Джилл действительно в таком тяжелом состоянии, что ее нельзя везти. Тем более что нам придется прорываться с боями. Я решил: я оставлю с ними Рауха. Он опытный, бывалый офицер. Он поможет им спрятаться на время.
Он знает, где. А когда Джилл станет лучше, он проводит их до швейцарской границы, откуда они без труда попадут во Францию. Все необходимые для союзников документы у Маренн на руках. Ее друзья, Вальтер Шелленберг и Генрих Мюллер, позаботились о том, чтобы там все было в порядке. Ранение Джилл даже придаст большую убедительность их появлению, — заметил он с горькой иронией. — Пойми, может быть, это и к лучшему. Зачем тащить их с собой? Кто знает, что ждет нас…
— Мне уже наплевать…
— Наверное, мы с Маренн тоже расстаемся навсегда, — признался ему Скорцени. — Я, слава Богу, не хороню ее в земле, но хороню в своем сердце, Алик. После войны знакомство со мной станет для нее обузой. Я хочу, чтобы жизнь ее сложилась счастливо и безмятежно, в обществе, к которому она принадлежит, к которому привыкла. Мы боролись, но мы проиграли. Здесь я сделал для нее все, что мог…
— Я понимаю, — Алик грустно похлопал его по плечу, — только не верю я в прощания навсегда, пока люди живы… Вот, полюбуйся — нежданное-негаданное прощание, — он обернулся к могиле Ирмы, и голос его снова дрогнул, — вот уж ничего не попишешь… Никогда не думал, в самом страшном сне не видел. Вот это навсегда. А у вас… Пока вы оба живы — как это может быть навсегда? Ты сам-то себе это представляешь — после всего, что мы здесь пережили. Если конечно, переживем… Да и Маренн, я уверен — тоже…
Простившись с Ирмой, они подошли к могиле Фелькерзама и перед уходом почтили несколькими минутами молчания память своего друга. Автоматные очереди в воздух — последний салют офицеру. Скольких близких людей они потеряли за последние дни! Скольких еще потеряют…
Маренн стояла, прислонившись плечом к обезглавленному вязу. Туман застилал ей глаза, непролившиеся слезы застыли в них. Она смотрела на могилу Ирмы и, сама не зная зачем, протягивала к ней руки… Невдалеке ухали снаряды. Обстрел продолжался. Солдаты похоронили священника. Отто Скорцени подошел к Маренн и осторожно тронул ее за локоть:
— Уже пора. Пойдем.
Вслед за Науйоксом они направились к выходу.
— Нам надо уезжать, — напомнил, встретив их у ворот, Раух, — нас тут расколошматят как котят…
— Ты не поедешь, — сообщил ему Скорцени и, отведя Фрица в сторону, пояснил:
— Ты останешься в Берлине, с Маренн.
— Фрау не едет с нами? — удивился Раух. — Почему?
— Тяжело ранена Джилл, — ответил ему штандартенфюрер, — и сейчас мы не можем везти ее с собой. Естественно, что и Маренн остается с ней. Как только девочке станет лучше, ты поможешь им выбраться из Берлина и проводишь до швейцарской границы. Там переправишь через «окно», которое до сих пор было законсервировано, знаешь? — Раух кивнул. — Когда русские войдут в Берлин, — продолжал штандартенфюрер, — спрячешь их в секретном бункере, который находится рядом в Шарите — оттуда выход по подземной дороге, далеко за пределами города. В Управлении уточнишь детали, — скажешь, по моему приказу. Я буду ждать тебя на базе в Зальцкаммергуте. Будь очень осторожен и внимателен, Фриц. Возвращайся только после того, как убедишься, что с ними все в порядке. Я оставлю тебе, Фриц, самое дорогое, что у меня есть теперь, — в голосе Скорцени проскользнула скрытая нежность. — Да и ты сам мне еще потребуешься — учти, не рискуй зря.
— Слушаюсь, герр штандартенфюрер!
— Если с ними что-нибудь случится…
— А с тобой? — спросил вдруг, не дослушав, Раух.
— Со мной? — Скорцени секунду помолчал, затем решительно продолжил: — Что бы со мной ни случилось, Фриц, Маренн должна быть последней, кто узнает об этом. Договорились?
— Слушаюсь!
— Ну, успеха! — Скорцени по-дружески пожал адъютанту руку. — Алик, ты в порядке? — спросил, возвратившись, у Науйокса.
— Относительно, — грустно ответил тот, а сам все смотрел в ту сторону, где похоронили Ирму… Все смотрел на нее… В последний раз…
Маренн стояла у машин — она уже не чувствовала своего сердца. Она просто больше не чувствовала ничего: ни горя, ни страха, ни боли.
— Не волнуйся, — Раух ободряюще улыбнулся ей, стараясь успокоить. — Я остаюсь с Вами, все будет хорошо!
Он отошел, заметив, что Скорцени, который переговаривался но рации с командованием, уточняя маршрут, вышел из автомобиля и направился к Маренн. Штандартенфюрер старался держаться спокойно, и казалось, его всегдашнее хладнокровие и выдержка не изменяют ему. Но это была лишь видимость. Маренн заметила, что он переживает предстоящую разлуку не меньше, чем она…