Страница 37 из 91
Но они не рады своему успеху, так как вновь подвергаются мощному удару у железнодорожной насыпи в районе Погостья. Вновь немцы, не имея достаточных сил, противостоят в глубоком снегу в своих насквозь промерзших шинелишках вражеским танкам. Вновь русские прорывают в нескольких местах основную линию боевых действий. Нарушается связь с соседней 11-й пехотной дивизией, фланги становятся открытыми. Полки, батальоны и роты бьются в одиночку и каждый за себя. Унтер-офицеры бросают в бой остатки рот, совсем молодые лейтенанты совершенно неожиданно получают в подчинение целые батальоны. Один из врачей медицинского пункта выводит из окружения подразделения нескольких разбитых боевых групп. Седовласые полковники ведут бой из автоматов, лежа перед своими командными пунктами.
Командование и штабы не имеют ясной информации из-за нарушенной проводной и радиосвязи, из-за густых заснеженных лесов, бесконечно длинных ночей, прерываемых лишь несколькими часами светлого времени суток. Когда один немецкий отряд, окруженный русскими, почувствовал, что ему приходит конец, то сделал попытку вырваться. Крадучись, с оружием наизготовку, немецкие солдаты идут через русские позиции, нацепив на себя маскхалаты убитых красноармейцев. В сумерках и благодаря снегопаду немцам удается пройти незамеченными. Температура тем временем колеблется у отметки минус 30 градусов. Русские начинают свои атаки в полной темноте около четырех часов утра. Одному немецкому оборонцу противостоят восемь красноармейцев.
О событиях в районе Погостье повествуют записи русского артиллериста и радиста Николая Николаевича Никулина. Он служил в одной из стрелковых дивизий, наступавших в первом эшелоне 54-й армии на железнодорожное полотно у Погостья, и лежал в одном из русских окопов в северной части насыпи. В это же время и на этом же месте, скрючившись, сидели в своих окопах на южной стороне насыпи немецкие солдаты из 333-го полка 225-й пехотной дивизии из Северной Германии. Никулин описывает происходившее глазами бывшего противника:
«Мы приехали под Погостье ранним утром в начале января 1942 года. В серых сумерках клубился морозный туман. Температура была около 30 градусов мороза. Невдалеке грохотало и ухало, мимо нас пролетали шальные пули. Наши пушки заняли позиции и открыли огонь.
Мерзлую землю удавалось раздолбить лишь на глубину 40–50 сантиметров. Ниже была вода. Поэтому наши убежища получились неглубокими. В них можно было вползти через специальный лаз, закрываемый плащ-палаткой, и находиться там только лежа. И все же жизнь в землянке была роскошью, так как большинство солдат, прежде всего пехотинцы, спали прямо в снегу.
Костер не всегда можно было разжечь из-за авиации. Множество людей обмораживали себе руки и ноги. Иногда замерзали совсем. Солдаты имели страшный вид: почерневшие, с красными, воспаленными глазами, в прожженных шинелях и валенках.
В месте нашего расположения, примерно в полукилометре от передовой, многолюдно. В березняке образовался целый городок — палатки, землянки, шалаши, штабы, склады, кухни. Все это дымило, обрастало суетящимися людьми. Немецкий самолет-корректировщик по прозвищу „кочерга“ — что-то кривое было в его очертаниях — быстро обнаружил нас. Начались обстрелы. Но к ним быстро привыкли, хотя ежедневно было несколько убитых и раненых. Но что это по сравнению с сотнями, гибнущими на передовой!
Странные, диковинные картины наблюдал я на прифронтовой дороге. Оживленная, как проспект, она имела двустороннее движение. Туда, на фронт, шло пополнение. Везли оружие и еду, двигались танки. Обратно тянули раненых. А по обочинам — обыкновенная житейская суета.
Вот, разостлав плащ-палатку на снегу, делят хлеб. Но разрезать его невозможно, и солдаты пилят мерзлую буханку двуручной пилой. Такой хлеб надо сосать как леденец, пока он не оттает. Холод страшный. Суп замерзает в котелке. А плевок, не долетев до земли, превращается в сосульку и звонко брякает о твердую землю.
Вот закапывают в снег мертвеца, не довезенного до госпиталя раненого, который то ли истек кровью, то ли замерз… А рядом торгуются, меняя водку на хлеб.
В армейской жизни под Погостьем сложился между тем своеобразный ритм. Ночью подходило пополнение — тысяча, две, три тысячи человек. То моряки, то маршевые роты из Сибири, то блокадники. Их переправляли по замерзшему Ладожскому озеру. Утром, после редкой артподготовки, они шли в атаку. Двигались черепашьим шагом, пробивая в глубоком снегу траншею. Да и сил было мало, особенно у ленинградцев. Снег стоял выше пояса. Убитые не падали, а застревали в сугробе. Трупы засыпало свежим снежком. На другой день была новая атака.
О неудачах под Погостьем, об их причинах уже написано. Шедшие здесь бои были в какой-то мере типичны для всего русско-немецкого фронта 1942 года. Везде происходило нечто подобное — и на севере, и на юге, и под Ржевом, и под Старой Руссой.
Легко писать это, когда прошли годы и затянулись воронки на местах боев. И почти все забыли эту маленькую станцию. Уже притупились тоска и отчаяние, которые пришлось тогда пережить. Представить это сейчас невозможно, и поймет его лишь тот, кто на себе испытал необходимость вот так просто встать и идти умирать. Погибать, когда у тебя вся жизнь впереди и тебе всего семнадцать. И умереть придется без оркестра и речей, в грязи и смраде. Смерти твоей никто не заметит. Ляжешь в груду тел у железной дороги и сгниешь, забытый всеми в липкой жиже погостьинских болот.
И все-таки Погостье мы взяли — сперва станцию, потом деревню. Вернее места, где это все когда-то было. Пришла дивизия вятских мужичков. Полезли они на немецкие дзоты, выкурили фрицев и продвинулись метров на пятьсот. По их телам в прорыв бросили стрелковый корпус. Но перед ними встали новые немецкие укрепления.
Много убитых видел я на войне, но такого зрелища, как в Погостье зимой 1942 года, видеть больше не довелось. Мертвыми телами был забит не только переезд. Они валялись повсюду. Морской пехотинец был сражен в момент броска гранаты. Он так и замерз и, как памятник, возвышался со вскинутой рукой над заснеженным полем боя. Медные пуговицы сияли под лучами зимнего солнца. Другой боец, уже раненый, стал перевязывать себе ногу и был убит. Так и застыл навсегда. Бинт в его руках всю зиму трепетал на ветру.
Штабеля трупов у железной дороги выглядели зимой как заснеженные холмы, и были видны лишь тела, лежащие сверху. Позже, весной, когда снег стаял, открылось все, что было внизу. У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании, в гимнастерках и ботинках. Это были жертвы осенних боев 1941 года. На них рядами лежали морские пехотинцы в бушлатах и широких брюках „клеш“. Еще выше — сибиряки в полушубках и валенках, шедшие в атаку в январе-феврале 1942 года. Потом — политбойцы в ватниках и тряпичных шапках (такие шапки выдавали в блокадном Ленинграде). Здесь смешались трупы солдат многих дивизий, атаковавших железнодорожное полотно в первые месяцы 1942 года. „Диаграмма наших успехов“. Эта картина отпечаталась в моем сознании навсегда. Всю жизнь меня преследует один сон: горы трупов у железнодорожной насыпи. Самое страшное, что сон этот продолжает оставаться явью. Говорят, что война не закончена, пока не будет похоронен каждый павший на ней солдат».
Так выглядят записи бывшего радиста Николая Никулина, профессора искусствоведения из Санкт-Петербурга, хранителя нидерландской живописи Эрмитажа. О том, что его до сих пор не отпускают события в районе Погостья, свидетельствует еще одна статья, в которой он ссылается на то, что в начале 1942 года там погибло солдат больше, чем в битве народов под Лейпцигом в 1813 году. А под Спасской Полистью и Мясным Бором — основных артериях снабжения в Волховском котле; под Гайтолово, Тортолово, Карбусселью и Рощей Круглою («Нос Венглера») — на восточном фланге немецкого «Бутылочного горла», а также у оборонительного рубежа Синявино погибло гораздо больше советских солдат, чем потеряли американцы за всю вьетнамскую кампанию или русские за десять лет войны в Афганистане. На Киришском плацдарме погибло больше немцев, чем за весь их польский поход в 1939 году. А на Невском пятачке на каждый квадратный метр приходится 17 погибших.