Страница 44 из 81
Но была и вторая причина, по которой «идеологи» держали военных на некотором отдалении: это всегдашний страх власти перед многомиллионой армией вооруженных людей. Не доверяя никому, и себе в том числе, власть постоянно опасалась, как бы автоматы не повернулись против нее. Основа этого страха была заложена еще Сталиным, который расстрелял трех из пяти имевшихся перед войной маршалов Советского Союза, расстрелял всех без исключения командующих военными округами, расстрелял или посадил в лагеря всех командиров корпусов, дивизий, бригад, до половины командиров полков, — к началу войны каждый пятый офицер Красной Армии был репрессирован.
В хрущевские времена не сажали (или — почти не сажали, поскольку сажали в Советском Союзе в тех или иных масштабах всегда), но и к власти не допускали. Хрестоматийный пример — маршал Георгий Жуков. Он помог Хрущеву расправиться с Берией, потом поддержал своего Генсека в его войне с «антипартийной группировкой» Молотова и Кагановича — людей из ближайшего окружения Сталина, которые попытались сместить Хрущева. В «благодарность» Хрущев вскоре выслал весьма популярного в народе и армии Жукова из столицы, и потом ни сам, ни его преемники к московским властным дверям Жукова не подпускали. Кстати, и в дворцовом перевороте 1964 года армию не привлекали — ставка была сделана на КГБ.
В брежневские времена, насколько мне известно, было всего два случая неповиновения людей в форме властям, которые имели — пусть и с определенной натяжкой — политическую окраску.
Героем одной стал младший лейтенант Советской Армии Виктор Ильин. В 1969 году, у Боровицких ворот Кремля, он стрелял в машину, в которой должен был быть Генсек Леонид Брежнев. Ильин был объявлен сумасшедшим и 18 лет просидел в одиночной камере-палате казанской психбольницы. Был ли Ильин в действительности здоровым человеком или нет — до сих пор неясно.{27}
Второй случай произошел в Ленинграде, в 1973 году. Тогда капитан-лейтенант Владимир Саблин увел с рейда эсминец, вышел в нейтральные воды и запросил политического убежища. Саблин, естественно, был схвачен и расстрелян.{28}
Сотрудники Главной военной прокуратуры говорили мне, что было и еще несколько историй, способных вызвать треволнения товарищей со Старой площади и Лубянки, однако, по их словам, это скорее было невыполнение нижестоящими приказа вышестоящих начальников, а вовсе не политика.
И тем не менее вооруженных людей боялись и держали под пристальным контролем.
Каким образом осуществляется этот контроль? Ну, во-первых, на то в КГБ существует специальное подразделение — Третье Главное управление, военная контрразведка. Или точнее — политический сыск в ВПК. Предполагается, что она должна бороться со шпионажем в вооруженных силах. Наверное — борется. Однако не менее остро это управление интересуется состоянием умов в армии.
По мнению чекистов, если передать военную контрразведку в ведение армии — а такие поползновения со стороны Министерства обороны есть, — то государство утеряет всякий контроль над вооруженным людом. Ну, чтобы всякий — я сомневаюсь: слава Богу, в стукачах Отечество недостатка никогда не испытывало. Однако, вероятно, налаженные и простые каналы получения информации будут порушены.
А каналы эти таковы. В каждом полку или даже в каждой менее крупной войсковой части существуют так называемые особые отделы — подразделения КГБ в армии. Они… Впрочем, начну лучше с одной истории.
Однажды ко мне в редакцию пришел… ну, назовем его — полковник Салматов. Принес объемистый труд — страниц 200 машинописного текста. Читать его было довольно трудно — полковник, скажем мягко, не слишком хорошо владел пером. Между тем именно перо, как следовало из этих страниц, было главным, что позволило ему дослужиться до полковника.
Салматов писал доносы на своих коллег-офицеров.
История его была тривиальна. Вскоре после окончания военного училища Салматова, только-только успевшего освоиться в части, вызвали в Особый отдел. Популярно объяснили, сколь велика может быть его помощь партии и всему советскому народу, если он… Короче, вербовали в стукачи. Салматов — так у него в тексте — попытался отказаться. Тогда особист достал несколько листов бумаги и, прикрыв стоящую внизу фамилию, дал прочитать офицеру рассказ о нем самом. Ничего экстраординарного: в компании, в подпитии, Салматов позволил себе какую-то вольность — покритиковал военное начальство, прошелся анекдотом по тогдашнему Генсеку. Дальше особист подробно рассказал Салматову о том, как можно ему испортить жизнь и как он, Салматов, может сам себе помочь сделать карьеру, если… Салматов согласился. Следующие примерно 70 страниц труда полковника были посвящены изложению того, как его дергали особисты, требуя информации, и какое чувство раскаяния у него перед теми, кого он закладывал. Любопытного в этом мало. Заинтересовало меня другое — то, что, оказывается, чекисты из особых отделов любят вербовать в стукачи жен офицеров. Те, как правило, весьма словоохотливы, боятся за своих мужей, да и нередко работают там, где люди склонны распускать язык — в офицерских столовых, клубах, парикмахерских и тому подобное[50].
Короче, по данным некоторых экспертов, от 30 до 40 процентов служащих вооруженных сил являются источниками или доверенными лицами КГБ.{31}
Другой канал контроля за армией со стороны «идеологов» — это политорганы. В начале 1991 года они были ликвидированы и заменены на… военно-политические органы. То есть попросту сменили вывеску. По сведениям из Управления по защите советского конституционного строя, политорганы всегда работали в самой тесной упряжке как с партийными инстанциями, так и… с идеологической контрразведкой: военные люди — друг друга хорошо понимали.
В советской прессе нет-нет да и появлялись статьи о непростых, скажем так, взаимоотношениях между кадровыми армейскими офицерами и их замполитами — заместителями по политической части. Армия вне моих журналистских интересов, но однажды волей случая мне пришлось разговаривать с командиром армейской части в N-ской области[51]. Своей ненависти к замполиту командир не скрывал. И страха перед ним — тоже.
Я спросила его: «Почему вы так его боитесь, вы же — подполковник, он — майор». Командир усмехнулся: «Почему? Что он пишет в свое политическое управление, и не только, как вы понимаете, туда — я не знаю. Но если пропишет меня в своих донесениях — это конец, хана. Здесь до города сто километров — какая-никакая цивилизация. Захотят — зашлют куда-нибудь к черту на кулички, где ни школы нормальной, ни магазинов, ни больницы — о театре уже и не говорю. А у меня семья, дети. Здесь жена как-никак работает — у нее высшее образование, а где-нибудь на севере, на «точке» — что она будет делать? Уйдет…» — «А отказаться ехать на точку вы не можете?» — наивно спросила я. — «Отказаться? — он посмотрел на меня как на идиотку. — Я же военный человек… Ну, уволюсь из армии. И что я буду делать? Кто мне квартиру даст?… Хочу вот в Академию поступать. Нужна характеристика из политорганов — вот сижу и думаю, что эти сукины дети там «нарисуют». Не поступлю — значит, так всю жизнь здесь и торчать…» Он помолчал и добавил: «Вы, на гражданке, даже не представляете, насколько мы, военные, рабы…»
«КГБ имеет огромное значение в армии, — рассказывал другой офицер, из другой части и другого рода войск. — В Главке, где я служил, было 300 человек. Но главным кабинетом был кабинет сотрудника КГБ. Он мог вызвать любого офицера и мог сделать с любым все что угодно».{32}
«Все что угодно» — это вовсе не обязательно арест, военный трибунал или психушка. Хотя и такое было не редкость, о чем свидетельств масса. Например, письмо одного раскаявшегося особиста майора Бориса Бугрова в газету «Комсомольская правда»: «Да, я бывший старший оперуполномоченный особого отдела КГБ, тот, который работал в в/ч, где ты, Иван Рябов, служил курсантом и рядовым… Ты решил, что только ООН способна навести у нас порядок. (Курсант написал в ООН письмо о творящихся в СССР беззакониях — Е.А.) Я помещал тебя в психбольницу — не по реальной необходимости, а чтобы иметь справку о твоем психическом состоянии, и тогда искренне считал, что это необходимо…»{33} Так вот, «все что угодно» — это далеко не всегда спецбольница, лагерь или репрессии, с чем обычно ассоциируется деятельность КГБ. В стране, где наличие в твоем холодильнике колбасы, мяса, молока зависит от географической точки, где живешь; в стране, где мера цивилизованности твоей жизни — скажем, тротуары, а не грязь по колено, туалет в квартире, а не на дворе, квартира, а не жалкая комнатушка в барачном строении, в котором и скотине-то плохо, — зависит от того же; в стране, где самое понятие «жизнь» давно уже заменено понятием «выжить», с человеком можно действительно сделать все что угодно, не прибегая к крайним мерам. Сами условия нашего существования, наш замордованный быт плодят стукачей и увеличивают силу КГБ.
50
Уже после путча подполковник КГБ, сотрудник ныне расформированного Управления по защите советского конституционного строя Александр Кичихин рассказывал о функциях особых отделов в армии следующее: «Особисты в войсках обязаны передавать в Третье Главное управление (контрразведка) всю информацию о дислокации армии, могут на нее влиять, остановить либо приказать выдвинуть войска. Я уже как-то рассказывал, как был отдан приказ Язова (бывший министр обороны СССР, один из главных организаторов августовского переворота — Е.А.) использовать войска против крымских татар. Тогда операция по уничтожению палаточных городков в Крыму не удалась потому, что особисты аналогичного распоряжения не получали и остановили вывод военнослужащих из казарм. 19–21 августа (в дни путча — Е.А.) войска в стране были выведены на «боевые рубежи» наверняка с ведома Третьего управления — иначе быть не может».
51
Здесь и далее я не называю имен своих собеседников, поскольку они по-прежнему служат или работают в тех же в/ч и институтах.