Страница 37 из 81
Свой путь в большую науку академик Агошков начал еще в тридцатых, в Северной Осетии, в Институте цветных металлов г. Орджоникидзе. Боярский числился у него в студентах, в то время как в НКВД — напомню — резидентом по тому же институту.
С Михаилом Ивановичем Агошковым мы встретились на годичном общем собрании Академии наук СССР в актовом зале МГУ, где советские академики и члены-корреспонденты решали будущее советской науки… Андрей Дмитриевич Сахаров еще тогда тоже сидел в этом зале.
Агошков был стар — за восемьдесят и, мне показалось, тугоух.
— Вы помните такую фамилию — Боярский? — спросила я.
— Боярский? — было видно: академик с трудом вспоминал. — Боярский… — протяжно повторил. — Да, да… Кажется, был у меня такой студент… Да, да… способный, помнится, молодой человек…
— Вы встречались с ним потом?
— Не думаю… Нет, нет — не припоминаю… А почему вас это интересует?
— Он работал следователем НКВД…
— Неужели? А такой был способный молодой человек.
И академик заторопился в фойе: объявили перерыв.
«…Нельзя привлекать к ответственности рядового за то, что он добросовестно выполнял приказы своих начальников», — писал Агошков в своем ходатайстве о реабилитации Боярского В. А. в Главную военную прокуратуру СССР в 1965 году.{82} Такое же письмо в защиту подполковника направили в ГВП бывший комиссар госбезопасности, секретарь правления по оргвопросам московской организации Союза писателей, генерал КГБ Виктор Николаевич Ильин: «Мне представилась возможность убедиться в знании т. Боярским (несмотря на молодость) специфики агентурной работы в условиях национальной республики, знание характера и природы различных националистических формирований и их исторического прошлого, а также умелое обращение с агентурой…»{83}
Не припомнил академик Боярского, не припомнил, — бывает…
Агошков преподавал в Северо-Кавказском Институте цветных металлов в самое страшное для этого, как и для других вузов республики, время. Тогда, в 37–39 годах они были охвачены различными «контрреволюционными», «троцкистскими» и «фашистскими» организациями, созданными не без помощи «студента» Боярского — руководителя агентурной группы «Учебные заведения, профессура и интеллигенция». В самом «Цветмете» десятками арестовывались студенты, преподаватели, профессора. Агошков был среди тех немногих, кто уцелел.
В 1938 году тридцатитрехлетний специалист в области горного дела Агошков выступил экспертом по делу другому — о контрреволюционной организации на руднике. Вел следствие Боярский.{84}
Годом раньше, в 1937 году, Агошков поставил свою подпись на дипломе первой степени № 8707 об окончании Боярским В. А. горного факультета Северо-Кавказского Института цветных металлов, защитившим дипломный проект на «отлично» и получившим квалификацию «горного инженера горнорудной промышленности».{85}
Материалами спецпроверки МГБ СССР в 1950 году установлено: «Данных об окончании института и выдаче диплома Боярскому В. А. не имеется. Диплом Боярскому выдан незаконно».{86} «Среди лиц, закончивших институт, Боярский не значится», — подтвердило расследование ГВП 1990 года.{87}
Кстати: на этом ложном дипломе напротив подписи Агошкова стоит — «за декана горного факультета», то есть сам декан либо отсутствовал, либо, что точнее, не должен был о том знать. Говорю я об этом потому, что и на целом ряде других документов Боярского тоже стоит чья-то подпись — «за» такого-то.{88}
В 1978 году, когда подполковник защищал свою докторскую диссертацию и на него пришла очередная анонимка («Я не знаю, каковы научные достоинства диссертации, хотя Боярский никогда горняком не был, но его моральный облик мне хорошо известен. Боярский повинен в клевете и истреблении партийных работников в нашей стране и в Чехословакии… Он скрыл от Ученого Совета, что исключен из рядов партии…)», спасать подполковника бросился тот же Агошков. «Как человек хорошо — около 50 лет — знающий В. А. Боярского», — было написано в стенограмме заседания спец. совета К-003,11.03 при Институте естествознания и техники АН СССР.
…«Вы встречались с Боярским потом?» — спрашивала я академика.
«Нет, нет, не припоминаю…» Не вспомнил. Бывает…
Анонимку на Боярского написала женщина — Мария Григорьевна Малкова. Называю ее потому, что, во-первых, имя ее давно уже известно всем заинтересованным в том лицам, во-вторых, она сама мне дала на то право…
Мария Григорьевна была женой, ныне, уже много лет, вдовой Ефима Семеновича Лихтенштейна, Ученого секретаря (то есть фактически — главы) Редакционно-издательского совета АН (РИСО).
С подполковником Боярским Лихтенштейн познакомился еще в бытность свою главным редактором издательства АН. Ему, по словам вдовы, порекомендовали Боярского как деятельного — что правда, и много пострадавшего — что любопытно узнать, человека.{90}
— Он был такой бедный, такой жалкий, — объясняла мне Мария Григорьевна.
Потом Лихтенштейн перетащил Боярского за собой в РИСО. В Академии подполковник быстро освоился.
— Вы поймите, этот совет формировал планы издательства, академики ходили туда в качестве просителей, готовые сделать одолжение: кому хочется ждать годы, пока выйдет книга или монография? А это значит связи, и какие! — втолковывала мне вдова.
Короче, связи подполковник приобрел быстро — того требовала и служба. И начал поедом есть своего начальника — мешал. Лихтенштейн от этого вероломства тяжело заболел. Жена избрала свой путь борьбы за мужа.
Откуда она знала о прошлом Боярского? Рассказал в дни болезни муж. Откуда знал он то, что вряд ли подполковник сам ему рассказывал, поскольку давал подписку о неразглашении фактов, связанных со своей работой в НКВД-МГБ?{91} Мария Григорьевна не ответила.
Я могла бы предложить читателю найти разгадку этой тайны самостоятельно. Однако выскажу и свою версию. Должность главного редактора официального советского издательства — это должность номенклатурная, утверждаемая раньше ЦК КПСС. Что понятно: издательства, как и другие средства массовой информации, были на передовом фронте идеологической борьбы. Биографию главных редакторов проверяли весьма тщательно, и занимался тем не ЦК — КГБ. А ну как пропустят в печать что-нибудь антисоветское?.. По некоторым моим сведениям, главные редактора проходили и собеседование с сотрудниками Пятого — идеологического — управления КГБ. В том числе и потому, что в штате любого средства массовой информации работают люди КГБ. И этим лейтенантам, капитанам и т. д. не следовало мешать. Уверена, что такое собеседование касательно подполковника состоялось и с Ефимом Лихтенштейном…
Анонимка, которую Мария Григорьевна закончила так: «Я честная коммунистка, но не подписываю своего имени, так как он (Боярский — Е.А.) погубил не одного честного человека», — диссертационную обедню подполковнику, конечно, испортила.
Ученый, а еще более — околонаучный люд зашумел, заспорил, рассердился.
Кто слал панегирики Боярскому: «…На всех участках научной и производственной деятельности проявляет себя преданным делу партии, исключительно трудолюбивым, морально устойчивым, скромным и отзывчивым товарищем».{92}
Кто — говорил, и в общем-то справедливо, что анонимки не следует разбирать, что надо кончать с практикой, когда они имеют силу документа.
Кто — требовал проверки изложенных в анонимке фактов. Первое: действительно ли Боярский скрыл, что был исключен из партии, — это считалось, конечно, компроматом номер один. Второе — действительно ли он «никогда горняком не был».{93}
Проверили.
Прокуратура города Москвы по заявлению Боярского возбудила уголовное дело и начала поиски анонимщика. Вопрос был столь серьезен, что его взял под свой неусыпный контроль Центральный Комитет КПСС. О чем прислал соответствующую бумагу в ВАК.{94}
«Взял под контроль» — естественно, не в части приводимых в анонимке фактов (ведь для тех, кто контролировал, ничего нового в ней не сообщалось) — в плане возведения напраслины на столь уважаемого там человека.