Страница 40 из 89
И вот он представляет себе покупателей и работников магазина – как они глазеют на него, словно он – полубог-полубезумец. Шушукаются, прикрывая рот ладонью: «Видите? Это – Крис День. Задний Ум. Если бы не он…»
Наверное, он и впрямь сошел с ума, раз согласился отправиться туда, вниз, трезвым – с обнаженными нервными окончаниями, совершенно беззащитным перед миром, лишенным той благодатной прозрачности восприятия и спокойствия, какие дарит обычно одна-две порции выпивки.
Нет, условия, выговоренные Понди, абсолютно невыполнимы, и Понди это отлично известно. Просто братья рассчитывают, что он провалит разбирательство. Они нарочно поставили его в безвыходное положение. Если он не напьется, то не отважится спуститься вниз, а если отправится туда пьяным, то сорвет переговоры. Горе ему, если он напьется, и горе, если не напьется.
Тварь у него в голове пританцовывает с ноги на ногу, ликуя, точно ворона, ухватившая свежую падаль. Ее когти отстукивают радостную дробь по внутренней стороне Крисова черепа, дробь, от которой чуть не лопаются лобные пазухи.
Он бы мигом сумел заставить ее замолчать. Для этого ему нужно лишь отправиться к бару в гостиной, налить себе порцию чего-нибудь (чего угодно), потом налить еще, и продолжать наливать. Очень скоро твари и след простынет.
А именно этого она и добивается. Она ведь выползает из своего логова с единственной целью – измучить его так, чтобы он напился и тем усмирил бы ее. Когда тварь проползает к нему в голову, это значит, она упивается одной его слабостью, а когда он изгоняет ее спиртным – она кормится слабостью другого рода. Твари все равно. Так ли, иначе ли – она пользуется его неустойчивостью, его слабостью. Но он же дал обещание, а какой же он брат День, если не может дать обещание и сдержать его? Какой же он тогда сын Септимуса Дня?
И вот тут на поверхность Крисовых мыслей сама собой всплывает из глубин памяти сентенция старика по данному поводу:
«Договор, неправильно составленный, заслуживает того, чтобы его нарушили».
И он снова видит, словно это было только вчера, как его отец восседает во главе обеденного стола, в пылу назидания согнувшись над тарелкой, и для подкрепления своих мыслей размахивает в воздухе вилкой.
«Если одна сторона неспособна в мельчайших деталях оговорить все, что необходимо, у другой стороны есть полное право, даже обязанность, воспользоваться подобной беспечностью».
Затем раздается удар кулаком по палисандровому дереву, так что на столе все подскакивает, и старик отчеканивает знакомую сакраментальную фразу: «Caveat emptor!»
Все это верно и правильно, разумный совет, но ведь он с братьями не составлял письменного договора, это было просто устное соглашение.
«Если, предположим, – продолжает Понди, – ты не станешь допивать стакан, который стоит сейчас перед тобой, и мы позовем Пёрча, чтобы он забрал у тебя бутылку джина…»
Даже после того, как Крис выяснил условия, все равно ему показалось, что в таком уговоре не оставлено ни малейшей лазейки. «Значит, все, что от меня требуется, – это не допивать содержимое этой бутылки». Похоже, для маневров тут места нет.
Или есть?
«Значит, все, что от меня требуется, – это не допивать содержимое этой бутылки».
Этой бутылки.
Ни про какую другую бутылку никто и слова не сказал.
– Крис, – говорит сам себе Крис День, – да ты – гений. – Он отрывает лоб от полки и открывает глаза. – Отлично придумано, патентованный гений.
Тварь потирает цепкие ручонки, непристойно выражая радость.
Крис разворачивается и бредет прочь из гардеробной, прочь из спальни. Он торопливо шагает по широкому коридору, слабо освещенному окошками верхнего света, и достигает просторной комнаты, которая когда-то была отделом «Плетеных изделий» (до того, как его поглотили «Кустарные изделия» на Голубом этаже), а теперь служит Крису гостиной. Она целиком обставлена по Крисову вкусу. Пол застлан сливочного цвета ворсистым ковром, похожим на густую молочную пену, в которой нога утопает по щиколотку. Кресла и диваны, обтянутые белой замшей, пухлые, похожие на зефир, расставлены вокруг высеченной из базальта квадратной плиты толщиной в метр. со сторонами длиной три метра. Плита служит кофейным столиком, ее отполированная поверхность завалена журналами, настольными электронными головоломками и прочими хитроумными игрушками. Одна из стен почти полностью заставлена новинками техники для домашнего развлечения: ряды матово-черных приборов сгрудились вокруг телевизора величиной с комод. Сквозь огромные окна открывается панорама города, за которую большинство его жителей с готовностью отдали бы все, что имеют: там – улицы, запруженные мигающим транспортом, купающиеся в солнечном свете здания, стоящие плотными рядами. С такого удаления город, отделенный от гигамаркета прилегающей площадью имени Дней, выглядит вполне даже приятным местом обитания.
Один из углов комнаты занимает бар – настоящая мечта алкоголика, сооруженная из стеклянных кирпичей и зеркал, с табуретками из нержавеющей стали, с вереницами бутылок, помноженными на их отражения. Крис устремляется к стойке бара со скоростью реактивного снаряда, близкого к цели. Схватив бокал, он вначале колеблется, на миг растерявшись от чересчур широкого выбора. Каждый из видов спиртных напитков представлен здесь различными марками. Что же выбрать? Наконец он берет что-то наугад, решив: Какая разница? Бухло – оно и есть бухло. В стакан шумно льется водка, настоянная на корице. Раздается смачное бульканье. Черт возьми, надо повторить. И снова опрокидывает одним духом.
Содержимое этой бутылки.
Идиоты. Они-то решили, что он у них на крючке, а он взял и перехитрил их – додумался, выкрутился! В быстром темпе он отправляет в рот еще шесть порций водки, с ядовитым сарказмом поднимая тосты один за другим за каждого из шестерых братьев. Результат столь же скор, сколь и великолепен. Нахлынувшая теплая волна уверенности заливает его от живота до самых бровей.
Да, так-то оно лучше. Гораздо, гораздо лучше.
Старик бы точно сейчас им гордился – можно в этом не сомневаться.
Можно вообще ни в чем больше не сомневаться.
19
Совершить Седьмой грех: нарушить Седьмую заповедь, т. е. совершить прелюбодеяние
10.51
За свою жизнь Фрэнк отправил бессчетное количество воров в Следственный отдел, однако сам никогда там не бывал – не возникало поводов. Что ж, когда-то все приходится делать впервые. Пусть даже в последний рабочий день в жизни.
Пока он идет головоломными лабиринтами Подвального этажа, изобилующего бесконечными поворотами и изгибами, ему приходит на ум, что, пожалуй, правильно придумано, чтобы последние минуты в магазине вор провел именно здесь, внизу. Ведь преступник куда более полно осознает последствия своего преступления, если его уведут из ярко освещенных, шумных торговых залов, заполненных людьми и товарами, сюда, в унылый и тесный подвальный этаж с его рядами серых труб, зажатый между семью этажами магазина и семью ярусами подземной автостоянки! В этом мрачном чистилище, в этой скупо освещенной буферной зоне воришка сразу почувствует, что его ждет в дальнейшей жизни – жизни без «Дней»: однообразный клубок из тупиков и тоскливого труда.
Следственный отдел оказывается простым прямоугольным помещением, одна сторона которого разделена перегородками на ряд звуконепроницаемых кабин для переговоров за стеклянными дверьми. Трое воров, дожидаясь своей очереди пройти процедуру дознания, сидят на деревянных скамьях, спиной к кабинам: их судьбы, так сказать, находятся позади них, покуда запечатанные. Ко всем приставлены охранники, которые сопровождали их вниз и должны оставаться рядом с ними, ни на миг не отлучаясь, до самого момента официального изгнания. Они составляют смехотворно несообразные парочки: охранники с прямыми спинами и согбенные воришки. Один из нарушителей тихонько всхлипывает. Другой, явно бедокур, сидит сгорбившись, наклонившись вперед: на заведенных за спину руках – наручники. Под правым глазом – синяк, уже распухший и расплывшийся, бледно-желтое пятно понемногу чернеет. «Я хотел заплатить, – твердит он охраннику снова и снова, как будто честность достигается упрямством. – Я хотел заплатить. Я хотел заплатить».