Страница 38 из 89
– А что случилось?
– Это та воровка, которую вы арестовали. Она хочет с вами говорить. Настаивает.
– Но я сейчас занят.
– Фрэнк?
– «Сельскохозяйственная техника» находится в юго-восточном секторе на Красном этаже. Туда можно попасть, воспользовавшись лифтами, помеченными буквами «И», «К» и «Л».
– Фрэнк?
– Извини, Дона… – Извини, Дональд, я разговариваю с «Глазом». – «Глаз», все это очень странно.
– Понимаю, мистер Хаббл, я сама бы и не подумала вас беспокоить, но там, в Следственном, уверяют, что она отказывается с кем-либо говорить, пока вы не придете.
– Говорить? О чем?
– Простите, но я не знаю. Мне об этом не сообщили.
– Другого времени не могли найти! – По правде говоря, думает Фрэнк, могло быть куда хуже.
– Что поделать? Еще раз приношу свои извинения.
– Ладно, скажите, что Хаббл идет. – Дональд, мне надо идти.
– А что случилось?
– Сам не знаю.
– Что, нельзя с этим подождать? Неужели вместо тебя кто-нибудь другой не управится?
– Видимо, нет.
Мистер Блум оставляет свои подозрения при себе. Для Призрака вполне естественно сделать вид, что у него неотложная встреча, чтобы выкарабкаться из ситуации, начавшей приобретать неприятно-личную окраску.
– Ну хорошо. Знаешь, нам явно есть о чем потолковать. Давай за обедом встретимся.
– Дональд, я не…
– Давай в час, в итальянском ресторане на кольце Зеленого этажа.
– Думаю, это не лучшее место для разговора.
– Фрэнк, да там никто на тебя внимания не обратит! Или на меня – если я сам этого не захочу.
– Ну… – Фрэнк уже стоит в дверях.
– Значит, договорились. Ровно в час. Обещай, что придешь.
Фрэнк, несколько смутившись собственной поспешности, с которой ухватился за возможность улизнуть, не находит в себе сил отказаться.
– Вообще-то я иду обедать без четверти час, – говорит он.
– Хорошо, тогда без четверти.
18
Ши: седьмая гексаграмма из «Книги Перемен», обычно понимаемая как необходимость сознательного уединения, подобно полководцу, богатому опытом и годами, обдумывающему предстоящее наступление
10.42
За обедом Септимус День любил разглагольствовать перед сыновьями об искусстве торговли, каковое – во всяком случае, для него – являлось одновременно и искусством жизни. Вместо обычной застольной беседы основатель первого и (на протяжении большей части его жизни) крупнейшего гигамаркета в мире, бывало, подолгу рассуждал за едой на любые темы, приходившие ему в голову, умудряясь извлекать из них полезные уроки применительно к магазину, – совсем как священник, который, читая проповедь, извлекает уроки из обыденных событий и толкует их применительно к религии. Лекции-проповеди Септимуса Дня всегда завершались лапидарными афоризмами, которых у него в запасе было множество – они заменяли ему цитаты из Священного Писания.
В позднейшие годы аудитория Септимуса, слушавшая его лекции, состояла главным образом из Криса и Понди. Остальные пять братьев учились тогда в школах-пансионах или в университете, а Понди окончил университет, получив диплом с отличием, в тот же год, когда Крис вышел из возраста пеленок и дорос до горшка. И вот они втроем сидели за вечерней трапезой в освещенной гробовым пламенем свечей, похожей на склеп столовой семейного особняка, где им прислуживал внимательный к любым мелочам Пёрч. Невзирая на то, что стол был почти пуст, старик витийствовал, как обычно, лишь изредка бросая взгляды на старшего и младшего из своих сыновей, как будто Понди с Крисом – просто двое из многих присутствующих.
Крис рос, наблюдая физический и умственный закат отца. Ему не выпало застать то время, когда Септимус еще пребывал в добром здравии, и, видя, как блеск целого отцова глаза тускнеет с каждым днем, глядя на то, как слабеют руки и замедляется мышление старика, он по-детски мечтал чем-нибудь помочь ему, как-нибудь ободрить Септимуса, убедить его в том, что все в порядке, что не стоит предаваться тихой грусти, словно подтачивающей изнутри. Для этого достаточно было бы обнять отца, однако выказывать чувства – особенно такие, что возникали самопроизвольно и непредсказуемо, – в семействе Дня считалось совершенно недопустимым. Септимус День занимался не воспитанием детей, а обучением преемников, которым предстояло после его смерти взять в свои руки созданное им дело.
Крис рос – ему уже исполнилось пять, шесть, семь лет, – а обеденные лекции отца становились все более сбивчивыми и бессвязными. Иногда, заплутав в дебрях очередной длинной витиеватой фразы, старик вздрагивал, словно до этого мирно спал, а тут кто-то громко крикнул ему в ухо. Тогда он замолкал, моргая, оглядывался по сторонам, а потом возобновлял речь, но уже совсем на другую тему. А иногда он как бы загонял себя в угол, повторяя одну и ту же фразу по нескольку раз, будто не силясь передать ее смысл во всей полноте и во всем разнообразии оттенков. И даже малолетний Крис прекрасно понимал: Понди правильно сделал, что взял на себя бремя управления магазином. Отец уже сдавал позиции.
Если эти лекции чему-то и научили Криса, так это терпению. Слушая их, он вынужден был подолгу высиживать, храня почтительное молчание, и постепенно научился «отключать» отцовский голос – пока, наконец, ни единый звук из сказанного стариком не долетал до его сознания. Тем не менее многие из сентенций Септимуса каким-то образом – наверное, благодаря упорному повторению – поселились в его памяти, оставшись там навсегда.
Например, такая: «Другие люди существуют для того, чтобы подчинять их своей воле. Воля – это всё. Благодаря воле можно добиться всего. Воплотить мечту в действительность, воздвигнуть посреди пустыря огромное здание, скопить состояние. Отсутствие опыта и компетенции не является препятствием – была бы только воля».
Или: «Числа наделены силой. Числа суть механизмы, с помощью которых можно осадить крепость Судьбы, взобраться на ее валы и разграбить ее сокровища. И нет числа более важного, чем число семь. Я – младший из семи братьев – сам породил семерых сыновей исключительно для того, чтобы гарантировать в дальнейшем свой успех. Число семь – это талисман, обладающий разными значениями и огромной силой, которую никому не удастся сломить».
Или: «Покупатели – бараны, они ждут, чтобы с ними обращались, как с баранами. Обращайтесь с ними, как с королевскими особами, хотя они и остаются баранами, – в таком случае они и не подумают жаловаться, когда вы начнете стричь их».
Или: «Договор, неправильно составленный, заслуживает того, чтобы его нарушили. Если одна сторона неспособна в мельчайших деталях оговорить все, что необходимо, у другой стороны есть полное право, даже обязанность, воспользоваться подобной беспечностью. Caveat emptor! [11]»
Лекции частенько уснащались этой сентенцией – «Caveat emptor!», – обычно сопровождавшейся громким стуком о столешницу, от которого гремели ножи и вилки. Септимусу сия крылатая фраза заменяла «Аминь».
Если не считать долгих прогулок, когда отец бродил по просторам своего поместья, в меланхоличном раздумье опустив белую голову, то воспоминания Криса о старике сводились почти исключительно к застольным проповедям. Да это и неудивительно, потому что, помимо встреч за вечерними трапезами, Септимус День крайне мало общался со всеми своими сыновьями.
Крису было восемь лет, когда у старика обнаружился неоперабельный рак печени.
На похоронах, перед строем новеньких фото– и кинокамер со всего света, он неожиданно для самого себя расплакался.
И вот сейчас, в гардеробной, уставившись на длинные ряды вешалок с костюмами, он думает не о том, как жаль, что не довелось толком узнать своего отца, а о том, как гордился бы им старик, будь он еще жив. Ведь Крис только что сделал шаг к тому, чтобы братья признали в нем равного. До сегодняшнего дня они лишь терпели его присутствие в Зале заседаний, давая ясно понять, что не воспринимают его всерьез, что он нужен им только для сохранения Семерки. Такое отлучение от этого союза шестерых всегда было для него источником огорчения и даже нешуточного страдания. Как часто Крис ворочался без сна по ночам, страдая от сознания несправедливости всего происходящего. Родиться сыном Септимуса Дня, унаследовать седьмую часть полной власти над первым и (плевать на падение продаж) крупнейшим гигамаркетом в мире, и в то же время никогда не быть на равных с братьями, – такое положение дел казалось ему самой жестокой, самой несправедливой карой, какая только может обрушиться на человеческую голову. Но сегодня – по особому току возбуждения Крис понимает, что это правда, – сегодня перевернулась важная страница в его жизни. С сегодняшнего дня все изменится. И катализатором этих перемен явился не кто иной, как сам Крис. Разумеется, ему помог Понди, и все же теперь, заново прокручивая в голове все, что происходило в Зале заседаний несколько минут назад, Крис убеждается в том, что ответственность за перелом в прежде непоколебимом настрое братьев принадлежит по крайней мере на девяносто девять процентов ему самому. Это он их улестил. Это он их убедил. Это он подчинил их своей воле.
11
Да остережется покупатель! (лат.).