Страница 610 из 619
– А кто эту виру определять будет? Она, считай, каждый раз своя выходит. Одна вдова бездетна, а у другой десяток ртов.
Пожал плечами. Справедливости нет. И никогда не было.
– Говорил же тебе, табель составь. Посмотри, как предки делали. Вира от деяния определена. Всем не угодишь…
Алексей подкинул в костер очередной сучек, осмотрел с надеждой горизонт. Спасатели не стремились снабдить нас топливом и радушием. День перевалил за половину, неторопливо склоняясь к вечеру.
– Давай лучше дальше думать, что батюшке сказывать буду.
Непонятно, отчего тема наказаний так болезненна для царевича? Приятного в ней, конечно, мало. Но реакция у юноши какаято странная.
– Мыслю, о золоте государю не так интересно слушать будет, как о других планах. Ты поведай, как можно персидский поход на восток развернуть. От юга Каспия до горных хребтов на востоке тысяча двести километров, два месяца похода. Вдоль них до побережья Тихого океана еще пять тысяч километров, или восемь месяцев похода. Пусть будет год. С учетом сложностей переходов, трудностей снабжения и необходимости ставить форты вдоль южной границы России, пусть будет два года. Авантюра чистой воды, но очень почетная и героическая. Думаю, Петр Алексеевич за нее ухватится двумя руками. Особенно, если ты скажешь, что на берегу Тихого океана его будут ждать припасы на всю армию.
Алексей прищурился, уловив новшество в уже оговоренных планах.
– Откуда припасыто? Батюшка меньше ста тысяч не поведет. У нас на столько ртов никаких трудов недостанет. Людей мало. Земель. Механики. Да что тебе говорю, сам ведь знаешь.
Выдержал паузу, выразительно подняв к небу указательный палец.
– Вооот! Об этом и надобно речь с государем вести! Будут у нас люди, создадим магазины для армии. А коли еще и ледовых судов наделают поболе, будет и огневой припас, который мы пока делать не можем. Вот об этом и говорить надо! Поможет государь нашим задумкам ныне, так сможет хоть на следующий год Великий Поход начинать. Пока он к нам дойдет, свои запасы истратит, но мы ему уже новые наготовим. Сто тысяч солдат, это не так уж много. Триста тонн продуктов в день, сто тысяч тонн в год. В пересчете на пахотные земли, около сорока тысяч гектар, или поле размером двадцать на двадцать километров. Самое главное, чтоб на полях этих было кому работать. Сотни три паротягов с комбайнами, артели земельные. Тысяч пять артельщиков. Плюс еще пару тысяч вспомогательного работного люда. Плюс рыбаки и флот промысловый… Дальше сам знаешь.
Алексей моргал ошарашено. А что он хотел? Мы сами по себе еще десяток лет развиваться будем. Как это ни печально, но война подстегивает промышленность, и ускоренно взлететь мы сможем только на ее гребне. Загорится Петр идеей «южной границы», нам сюда всего моментом напихают. И золотишко Саверсе, брошенное нами на весы решения государя об организации очередной кампании – может склонить события в нужную сторону. А царевич все чахнет и мелочится…
– … Вот о чем надобно с Петром Алексеевичем речи вести. Они его сердцу милы будут. Не придумки наши, а карта подробная, походом расчерченная. Зря мы, думаешь, у чосонцев описи земель «на западе» собирали? Под нее тебе все запросы простят, да еще и сверх меры облагодетельствуют. Наши береговые наряды вдоль ледового пути должны были реки к истоку исследовать, значит, возможно, смогут часть припасов по ним поднимать поближе к пути Южного Похода. Выходит, и эта твоя задумка не блажь царевича, а предвиденье великое…
Алексей прервал мое расписывание молочных рек.
– Не мое, а твое!
Поймал взгляд царевича, и веско ответил.
– Алексей. Прекрати. Справедливости нет. Воздаяние, это другое. Оно, коли будет, то потом, многие лета спустя. Ныне на тебе держава молодая. Младенческая, можно сказать. Младенцу все едино, сколько у него кормилец, а вот мать у него одна. Ты понял мою мысль?
Оторвав от меня взгляд и подбросив веток в костер, царевич нехотя кивнул.
– Тогда давай еще подумаем, что для твоего «младенца» потребно, да как это добыть…
День перетек в вечер. Разгулявшийся после обеда ветер стих до полного штиля. Водную гладь разрывали только всплески рыбы да качающиеся островки водорослей. Поужинали обедом, решив поддерживать на берегу костер и вспоминать в конце каждого часа про шарманку. Наполненного впечатлениями и мыслями Алексея отправил спать в грузовой отсек. Сам устроился на притащенном к костру плавнике и закурил вторую трубку за день. Все же, изобретение сигарет заставило курить больше. Трубка, это ритуал, не терпящий суеты.
В небе ярко горели чистые звезды, в лесу похрустывали ветки под тяжелыми лапами, рядом пощелкивал костер. Благодать.
К слову, если в лесу ходит зверь и хрустит мелкими веточками, то это нормально. Несмотря на всяческие охотничьи байки, тихо звери ходить не умеют. Да и не надо им такого. А вот если хрусты и топот прекратились – это должно настораживать. Значит, зверь начал подкрадываться, и вот это он может делать медленно, незаметно, и практически бесшумно. Так что, пока за спиной деловито хрустит, шебуршит и чмокает – можно помечтать, глядя в звездную черноту. У жителей леса свои дорожки, и свои пищевые цепочки. А какая дорога у нас?
Отпил еще чаю, смачивая утомленное разговорами горло. Вгляделся в горизонт. Показалось? На всякий случай сходил в самолет, аккуратно отодвинув ноги недовольно промычавшего царевича из прохода, и вытащил ракету.
Лягнув плечо, красный световой шар ушел в зенит, заявляя на всю видимую акваторию о нашем местонахождении. Лесные шумы за спиной затихли, заставляя настороженно осмотреть темные шеренги стволов, вместо контроля горизонта.
Тишина и темнота вновь опустились на берег, обходя вниманием пятно костра. Ответных приветов горизонт не преподнес. Оставалось смотреть, как над водой мелькают тени летучих мышей и зарождается туман у корней кустов, нависающих над гладью пролива.
Под утро разбудил царевич, полезший в самолет покрутить шарманку и наступивший на руку. Обсудили с ним ловкость и внимательность стоящих на посту. Пришли к обычному выводу, что во всем виноваты некие полуслепые безрогие животные. Заварили «чашу примирения», попробовали размочить на вьющемся из автономки паре залежавшиеся пирожки.
Начинался новый день, заставивший меня добавить к НАЗу еще и маленькую разборную байдарку. Заодно обсудили с Алексеем его будущую спортивную яхту. Точнее швербот. Вариантов не так уж много – для юных моряков сгодится «Оптимист», для тех, кто постарше – «Кадет». Обе лодки предельно просты. Время изготовления около ста человекочасов. Бригаде корабелов на два дня работы. Мореходность у обоих вариантов довольно высокая. Кстати, тупой нос на этих лодках именно ее и обеспечивает. История развития подобных спортивных классов показала, что как только маленьким лодкам делали острый нос, так их сразу начинали захлестывать волны. Вернулись обратно к тупому форшпигелю вместо острого форштевня, наплевав на незначительную потерю скорости. От добра, добра не ищут.
Для Алексея попробую построить «Торнадо». Выйдет, наверняка, посредственно, так как точных обводов и размерений у меня даже под пытками из памяти не достать. Но будет «нечто похожее». Три монотипа спортивных лодок – «Юнга», «Кадет» и… «Торнадо». Рука не поднялась переименовывать класс. Для дальних гонок пока ограничимся почти монотипными кэчами.
Если вспомнить мою историю – развитие спортивных парусов в России началось при Петре. Именно тогда государь учредил Потомственный Невский Флот и Партикулярную верфь при нем. На которой было построено, и безвозмездно роздано дворянам Петербурга, около полутора сотен парусногребных суденышек. Собственно, эти «экзерциции», то есть, парусные тренировки, и дали название «Маркизовой луже».
Со смертью Петра спортивные паруса забросили на сотню лет. И только в середине девятнадцатого века, при Николае Первом, вновь возродился Невский Флот и прошла первая гонка у Толобухинского маяка.
К революции Россия подошла уже с гоночным флотом более чем в пять сотен больших яхт и десятком международных призов. Потом… потом была революция и «… до основания». «А затем…» ничего не было довольно долго.