Страница 209 из 257
Процесс распада ускоряется, жизнь возвращается к граниту и метану. Жерновов не остановить. А они, эти безумцы, спешат обратить нас в камень и пыль. Хотят помочь Natur[39].
Я знаю — почему,— подумал Бэйнс.— Им хочется быть не жертвами, а движущей силой природы. Они приравнивают свое могущество к Божьему, считают себя подобными Богу. Вот она, суть безумия. Все они одержимы одной идеей. У каждого настолько возросло самомнение, что ему и в голову не придет считать себя иначе как божеством. Это не гордыня и не высокомерие — это раздувание собственного “я” до такой степени, когда исчезает разница между поклоняющимся и предметом поклонения. Не человек съеден Богом, а Бог съеден человеком. Чего они не могут уразуметь, так это своей ничтожности. Но что в этом плохого? Разве так — не лучше? Кого боги отмечают, того призывают к себе. Будь незаметен — и минует тебя злоба сильных мира сего».
Расстегивая ремень, Бэйнс произнес:
— Мистер Лотце, я никому еще этого не говорил, но вам скажу. Я еврей. Вы поняли?
Лотце ошалело взглянул на него.
— Самому бы вам не догадаться, ведь я ничуть не похож на еврея. Я изменил форму носа и черепа, уменьшил поры, осветлил кожу. Иными словами, избавился от внешних признаков. Даже стал вхож в круги Рейха. Никто не подозревает, что я еврей. И...— Сделав паузу, он придвинулся к Лотце вплотную и зашептал: — И я не один. Есть другие. Слышите? Мы не погибли. Мы существуем. Живем невидимками.
— Служба безопасности...— выдавил Лотце, но Бэйнс его перебил:
— Пожалуйста, сообщите — СД проверит мое досье. Но учтите: у меня есть могущественные покровители. Некоторые из них арийцы, другие — евреи, занимающие высокие посты в Берлине. Ваш донос оставят без внимания. А вскоре я сам донесу на вас. И вы окажетесь в камере предварительного заключения.— Он улыбнулся, кивнул и двинулся по проходу вместе с другими пассажирами.
Они спустились по трапу на продуваемое ветром поле. Внизу Бэйнс случайно оказался рядом с Лотце.
— Знаете, мистер Лотце,— произнес он, взяв художника под локоть, — вы мне не понравились. Думаю, что я в любом случае донесу на вас.— Он отпустил руку блондина и ускорил шаг.
На краю поля, у дверей вокзала, толпились встречающие. Ищущие глаза, радостные улыбки, машущие руки. Впереди стоял коренастый японец средних лет в добротном пальто английского покроя, остроносых полуботинках и котелке, рядом — японец помоложе. На пальто коренастого блестел значок Тихоокеанского Торгпредства Имперского правительства. «Мистер Тагоми собственной персоной,— подумал Бэйнс.— Приехал меня встречать».
Шагнув вперед, японец громко произнес:
— Герр Бэйнс? Добрый вечер! — и выжидающе вскинул голову.
— Добрый вечер, мистер Тагоми,— Бэйнс протянул руку. Рукопожатия, поклоны. Молодой японец тоже поклонился, приветливо улыбаясь.
— Прохладно на открытом поле, сэр,— сказал Тагоми.— Мы предлагаем воспользоваться вертолетом. Не возражаете, сэр? Или вам необходимо уладить какие-нибудь дела? — Он вопросительно заглянул и глаза Бэйнсу.
— Готов лететь сию секунду,— сказал Бэйнс,— Хотя надо бы зарегистрироваться в гостинице. И багаж...
— Мистер Котомичи обо всем позаботится,— заверил Тагоми.— Багаж выдадут через час, не раньше. Ждать дольше, чем вы летели.
Котомичи улыбнулся и кивнул.
— Прекрасно,— сказал Бэйнс.
— Сэр, у меня для вас подарок,— заявил Тагоми.
— Простите?
— Чтобы у вас сложилось благоприятное впечатление о нашем представительстве...— Он сунул руку в карман пальто и достал маленькую коробку.— Из лучших objects d’art[40] Америки.— И протянул коробочку Бэйнсу.— Наши сотрудники весь день ломали голову, что бы вам подарить. Решили остановиться на этом подлиннике угасающей североамериканской культуры, сохранившем аромат далеких, счастливых дней.
Бэйнс открыл коробочку. В ней на черном бархате лежали наручные часы «Микки-Маус».
Неужто Тагоми захотелось пошутить? Бэйнс поднял глаза и увидел серьезное, озабоченное лицо японца. Нет, это не шутка.
— Большое спасибо,— поблагодарил Бэйнс.— Действительно прекрасная вещь.
— Во всем мире не наберется и десятка настоящих часов «Микки-Маус» выпуска тридцать восьмого года,— произнес Тагоми, внимательно наблюдая за лицом Бэйнса.— Их нет в коллекции ни у одного из моих знакомых.
Они вошли в здание вокзала и стали подниматься по лестнице. Следовавший позади Котомичи произнес:
— Харусаме ни нурецуцу яне но темари кана...
— Что это? — спросил Бэйнс у Тагоми.
— Старинное стихотворение,— пояснил Тагоми.— Хайку середины эпохи Токугава. «Идет весенний дождь, и на крыше мокнет детский мячик».
Глава 4
Уиндэм-Мэтсон проковылял по коридору и скрылся в цехе «Корпорации У-М». Провожая его взглядом, Фрэнк подумал, что его бывший хозяин вовсе не похож на капиталиста. Легче принять его за бродягу, горького пьяницу, которого вымыли, побрили, причесали, одели с иголочки, накачали витаминами, дали пять долларов и велели начать жизнь сызнова. Хозяин всегда прибеднялся, ловчил, суетился, заикался перед каждым встречным и даже старался его ублажить, будто видел в нем возможного врага. Манерой держаться он как бы говорил: «Все норовят меня, бедолагу, обидеть».
На самом деле старина У-М был куда солиднее, чем казался с виду. Он контролировал несколько предприятий, играл на бирже, приторговывал недвижимостью.
Фрэнк двинулся за ним следом, отворил большую металлическую дверь и шагнул навстречу грохоту машин, ставшему привычным за многие годы; его окружали люди и механизмы, сверкала электросварка, в воздухе висела пыль. Фрэнк ускорил шаг, догоняя бывшего хозяина.
— Эй, мистер У-Эм! — позвал он.
Уиндэм-Мэтсон остановился возле человека с волосатыми руками; его звали Эд Маккарти, он был мастером цеха. Оба повернулись к Фрэнку.
— Прости, Фрэнк,— произнес Уиндэм-Мэтсон, нервно облизывая губы,— Мне и в голову не приходило, что ты можешь вернуться после всего, что наговорил. Но теперь ничего не поделаешь — твое место занято.
Его черные глаза так и бегали. «Это наследственное,— подумал Фрэнк,— Изворотливость у него в крови».
— Я пришел за своими инструментами,— произнес Фрэнк, с удовольствием слушая свой уверенный голос,— Больше мне ничего не нужно.
— Ну что ж, забирай,— промямлил Уиндем-Мэтсон с сожалением. Видимо, он еще не думал о возможности прибрать к рукам инструменты Фрэнка. И — к Маккарти: — Кажется, это по твоей части, Эд? Разберись с Фрэнком, ладно? У меня дел по горло,— Он глянул на карманные часы,— Слушай, Эд, мы с тобой обсудим наши дела после. Мне надо бежать.— Он похлопал Маккарти по плечу и, не оглядываясь, затрусил прочь.
Эд Маккарти и Фрэнк остались вдвоем.
— Захотел вернуться? — помолчав, спросил Маккарти.
— Да,— ответил Фрэнк.
— Ты молодец. Здорово вчера выдал.
— Молодец-то, молодец,— пробормотал Фрэнк,— но где еще найдешь такую работу? — Он чувствовал себя разбитым и беспомощным,— Ты-то меня понимаешь.
Они часто делились друг с другом заботами.
— Чепуха, ты отличный мастер. За станком тебе нет равных. Я видел, как ты за пять минут сработал деталь, да еще успел очистить от заусенцев. Правда, что касается сварки...
— Я и не говорил, что хорошо варю,— перебил Фрэнк.
— А тебе не приходило на ум начать собственное дело?
— Ты о чем? — удивился Фрэнк.
— О ювелирных изделиях.
— О господи!
— Оригинальные украшения. Не на продажу. На заказ,— Маккарти отвел его за угол — там было не так шумно,— Тысчонки за две можно снять под мастерскую небольшой подвал или гараж. Я тут как-то рисовал эскизы женских сережек и подвесок. Помнишь? Настоящий модерн,— Он взял клочок бумаги и стал рисовать — медленно, сосредоточенно.
Заглянув Эду через плечо, Фрэнк увидел эскиз браслета. Он давно не встречал ничего подобного. Только довоенные вещи. Но все они — даже старинные — были стандартными. Никаких абстрактных узоров, как на этом браслете.
39
Природа (нем.).
40
Произведений искусства (фр.).