Страница 208 из 257
Вблизи она увидела, что он не так молод, как показалось вначале. Трудно было угадать возраст — мешала настороженность, с которой он держался, то и дело зачесывая волосы назад жесткими скрюченными пальцами. «В нем есть нечто зловещее,— решила она.— Дыхание смерти». Джулиану это одновременно тревожило и привлекало. Старший водитель шепнул что-то на ухо итальянцу, и оба уставились на нее.
— Мисс,— произнес старший водитель, и оба напряглись.— Вам известно, что это такое? — Он показал небольшую плоскую коробочку.
— Да,— ответила Джулиана.— Нейлоновые чулки. Их выпускает только картель «ИГ Фарбен», в Нью-Йорке есть филиал. Очень дорогая вещь.
— Монополия — дело хорошее. Надо отдать немцам должное.— Старший водитель положил коробочку перед своим спутником, и тот локтем придвинул ее к Джулиане.
— У вас есть машина? — спросил Джо, прихлебывая кофе.
Из кухни послышался голос Чарли — он нес заказ.
— Вы меня не подвезете, а? — Джулиану сверлили темные глаза, и ей стало не по себе.— В мотель или еще куда. Лишь бы переночевать. Подбросите?
— Да,— ответила она.— У меня есть машина. Старый «студебеккер».
Окинув взглядом Джулиану и молодого водителя, повар молча поставил перед ней тарелку.
— Achtung, meine Damen und Herren[34],— произнес динамик в конце прохода. Мистер Бэйнс вздрогнул и открыл глаза. Справа в иллюминаторе плыли зелено-коричневая земля и морская синь. Тихий океан. Он понял, что ракетоплан заходит на посадку.
Сначала по-немецки, потом по-японски и, наконец, по-английски громкоговоритель попросил пассажиров не курить и не покидать кресел. «Мы приземлимся через восемь минут»,— пообещал металлический голос.
Корабль накренился и задрожал — включились тормозные дюзы. Многие пассажиры испуганно вцепились в подлокотники кресел. Бэйнс улыбнулся, вызвав ответную улыбку молодого человека с прилизанными светлыми волосами, сидевшего напротив через проход.
— Sie furchten dass...[35] — заговорил молодой человек, но Бэйнс перебил его по-английски:
— Простите, я не говорю по-немецки.— Поймав вопросительный взгляд попутчика, он повторил то же самое по-не-мецки.
— Вы не немец? — изумился блондин. Его английский был с резким акцентом.
— Я швед,—пояснил Бэйнс.
— Но ведь вы садились в Темпельхофе.
— Да, я был в Германии по делам. Мне приходится бывать в разных странах. Работа такая.
В глазах немца мелькнуло недоверие: как человек, занимающийся международным бизнесом, летающий ракетами Люфтганзы, может не знать немецкого?
— А чем вы занимаетесь, мистер Бэйнс? — поинтересовался он.
— Пластмассы. Резина. Я имею в виду промышленное сырье, а не готовые изделия. Понимаете?
— В Швеции делают пластмассы? — Вновь недоверие.
— Да, и превосходные. Если дадите адрес, я с удовольствием вышлю вам проспект нашей фирмы,— Бэйнс извлек авторучку и блокнот.
— Ну что вы! Не стоит раздаривать проспекты кому ни попа-дя. Я не коммерсант, а художник, Алекс Лотце. Не доводилось видеть мои картины? Они выставлялись на Континенте.
— К сожалению, я равнодушен к современной живописи,— сказал Бэйнс.— Мне нравятся довоенные кубисты и абстракционисты. Люблю, когда картина несет глубокий смысл, а не просто изображает натуру.
— Но ведь это — цель искусства,— возразил Лотце.— Примат духа над чувственным восприятием. Абстракционизм — искусство упадка, хаоса, он отражает процессы разложения общества, старой плутократии. Декадентов поддерживали еврейские капиталистические воротилы, опутавшие своими сетями весь мир. Те времена ушли, и живопись стала иной. Искусство не может стоять на месте.
Бэйнс кивнул, глядя в иллюминатор.
— Вам приходилось бывать в Тихоокеании? — спросил Лотце.
— Несколько раз.
— А я лечу впервые. В Сан-Франциско при содействии ведомства доктора Геббельса и японских властей открывается выставка моих работ, так сказать, культурный обмен в целях укрепления дружбы и взаимопонимания. Надо снижать напряженность между Востоком и Западом. А для этого нужно больше общаться, и искусство — один из важнейших факторов...
Бэйнс кивнул. Внизу, за огненным кольцом дюз, показались Сан-Франциско и залив.
— А где в Сан-Франциско можно поесть? — спросил Лотце.— Для меня заказан номер в «Палас-Отеле», но мне кажется, в национальных районах лучше кормят. В Чайнатауне, например.
— Да,— подтвердил Бэйнс.
— А цены там не кусаются? А то я почти на мели. У нас очень прижимистое министерство.— Лотце засмеялся.
— Смотря как обменять деньги. У вас, надо полагать, чеки Рейхсбанка? Рекомендую Токийский банк на Самсон-стрит.
— Danke sehr[36],— поблагодарил Лотце,— А я собирался поменять их в гостинице.
Ракета неслась над самой землей. Бэйнс увидел взлетное поле, ангары, стоянки машин, здание аэровокзала, дома... «Красиво,— подумал он.— Горы, и вода, и клочки тумана, уплывающие к Золотым Воротам».
— Что это? — спросил Лотце,— Что за огромное сооружение? Вон там, внизу. Космопорт? Я думал, у японцев нет космических ракет.
Улыбаясь, Бэйнс пояснил:
— Стадион «Золотой Мак». Бейсбольное поле.
— Ну да, они без ума от бейсбола,— усмехнулся Лотце,— А по мне, нет спорта скучнее и бессмысленнее. Взбрело кому-то в голову начать такой...
— Он уже достроен,— раздраженно перебил Бэйнс.— Его таким задумали, открытым с одной стороны. Новый архитектурный стиль. Горожане очень им гордятся.
— Такое впечатление, будто его проектировал еврей,— пробормотал Лотце, глядя вниз.
Бэйнс пристально посмотрел на него. На мгновение он отчетливо ощутил перекос в немецком мозгу. Психический сдвиг. Неужели Лотце действительно так считает? Или просто брякнул первое, что пришло на ум?
— Надеюсь, мы с вами еще встретимся в Сан-Франциско,— сказал Лотце, когда ракета коснулась земли,— Плохо, если рядом нет соотечественника, не с кем поболтать.
— Мы с вами вовсе не соотечественники,— возразил Бэйнс.
— Вы правы. Но в расовом отношении мы очень близки. Да и цели наши, и намерения совпадают.— Лотце заерзал в кресле, расстегивая привязные ремни.
«И это с ним я близок в расовом отношении?! — с ужасом подумал Бэйнс.— Это с его целями совпадают мои цели? Тогда и у меня психический сдвиг. Мы живем в душевнобольном мире, где у власти — безумцы. Сколько лет это продолжается? Сколько лет мы сопротивляемся? И главное — сколько нас, понимающих? Не таких, как Лотце? Может быть, если ты знаешь о своем безумии, ты не сумасшедший? Или начинаешь выздоравливать? Пробуждаться? Наверное, нас очень мало. Мы — одиночки, разбросанные по свету. Но массы... что думают они? Сотни тысяч жителей этого города? Может быть, они считают, что живут в правильном мире? Или все-таки сомневаются, хотя бы самую малость?.. Но что значит — безумие? Какой смысл я вкладываю в это слово? Где граница?.. Безумие в их природе. В умственной ограниченности. В незнании тех, кто их окружает, в равнодушии, с которым они несут гибель другим. Нет, не то. Я чувствую. Интуитивно. Целенаправленная жестокость.. Нет. Боже, помоги, в одиночку мне не докопаться до сути! Пренебрежение истиной? Да. Но не только это. Безумие в их замыслах. Да, в замыслах! Покорение планет. Такое же бессмысленное и жестокое, как покорение Африки, а еше раньше — Европы и Азии.
Они мыслят космическими категориями и никак иначе. Слова человек, ребенок — пустой звук. Только абстракции; раса, страна, Volk, Land, Blut, Ehre[37]. Нет честных личностей, есть только сама Ehre — честь. Абстракция для них реальное, действительность — невидима. Die Gute, доброта, а не добрые люди, добрый человек. Для них не существует “здесь” и “сейчас” — их глаза устремлены сквозь пространство и время, в лежащую впереди бездну. И это — конец мира. Потому что мало-помалу они изведут все живое. Были ведь когда-то частицы космической пыли, раскаленные ядра водорода — и ничего больше. Теперь все вернется на круги своя. “Сейчас” — это миг между началом и концом, ein Augenblick[38].
34
— Внимание, дамы и господа (нем.).
35
— Они боятся, что... (нем.).
36
Большое спасибо (нем.).
37
Народ, страна, кровь, честь (нем.).
38
Момент (нем.).