Третий фронт.Трилогия.

– Немецкая?

– Так точно, товарищ Верховный Главнокомандующий. Выборг. Досталась вместе с панцерфиром с новой пушкой.

– Продолжайте, – сказал Сталин, опуская зажигалку в карман френча. – Тут у вас, я смотрю, мотоциклы?

– Так точно! Первый, с коляской, М72 с немного измененным задним мостом. Там сделали выход со шлицами – присоединять кардан на коляску. Новая рама коляски и привод с зубчатой муфтой. В тяжелых условиях можно подключить привод на коляску – и получаем колесную формулу 3x2. Проходимость вырастет вдвое.

– А зачем муфта? Зачем отключать привод?

– Для облегчения управления на дороге и экономии топлива.

– Проверено? – недоверчиво спросил Верховный.

– И там, и здесь уже успели.

– А второй?

– Копия «двадцать лет вперед». К175. Мотор заимствован у немецкого ДКВ. Длинноходная подвеска. Высокая скорость на проселке. Хороший курьер и разведчик. Правда, специфический мотор – бензин надо с маслом смешивать в определенной пропорции.

– Трофейный мотор?

– Не совсем – готовим его выпуск для бензоэлектростанций и малых САКов.

– В деле показывайте!

По моему сигналу на полосу препятствий один за другим пошли танки. Преграды здесь были меньше, чем на полигоне под Ленинградом, поэтому даже Т52 с мешающими друг другу моторами прошел их без труда. По следам бронемонстров двинулся мотоцикл с включенным приводом коляски. Некоторые препятствия после прохода тяжелых танков для обычного мотоцикла были непреодолимы своим ходом, а этот «полуторалапый» все же преодолел их. Одиночку показывал я сам. Конечно, до кроссачей и эндуриков из моей «хронородины» ему было далеко, но и я не мотогонщик. Пару невысоких прыжков, проход по ямам на скорости, недостижимой для обычных мотоциклов, еще пара мелких фокусов и «стоппи» с небольшим поднятием заднего колеса перед самой делегацией.

– Долго тренировались? – спросил Ворошилов.

– Здесь неделю после основной работы. А там просто ездил, – ответил я.

– Очень интересный агрегат. После победы надо будет налаживать широкий выпуск мотоциклов такого вида для молодежи. Спорт, гонки, – заметил Сталин.

– А еще мотобол! – ввернул я.

– Смесь футбола и мотоциклов? – догадался Ворошилов. – Помоему, будет очень интересно. Совместить два вида спорта, которыми очень интересуются и по отдельности.

– Хорошо, мы подумаем, – резюмировал Иосиф Виссарионович.

– Товарищ Сталин, разрешите еще небольшое предложение?

– Слушаю вас…

– Насколько я знаю, выпуск сорокапяток снижается в пользу более мощных систем. На складах после переоборудования БТ и Т26 накопилось изрядное количество систем 20к. Мне пришла в голову мысль и их запустить в дело. Некоторые наброски я уже отослал в комиссию ГАУ, а оттуда ответа пока не было. Может, посчитали бесполезными, но вдруг чтото не поняли? Я же предлагаю не производство новых пушек, а использовать старые. Дульный тормоз и трехногий станок. Получаем легкую пушку с круговым обстрелом и при этом довольно дешево и используем пока больше никому не нужные стволы.

– Но дульный тормоз сильно демаскирует позицию, – вклинился Климент Ефремович.

– Не так сильно, как принято считать. Да и плюсы от простоты производства лафета и легкости всей системы компенсируют это. А лишними дватри дополнительных орудия в батальонах не будут. Даже такие. Ведь пока они просто валяются на складах.

– Хорошо, мы подумаем, – повторил Сталин. – Клим, возьми себе на заметку.

Мякишев

После трудного, но необходимого разговора о границах свободы мы направились к своим. Товарищ Ника, то бишь Летт, свалила всю практическую работу на своего лейтенанта, оставив себе общее, так сказать, руководство процессом. Приближаясь вдоль длинной стены ангара к углу, я услышал разговор бойцов, сидевших напротив ворот, и поневоле замедлил шаг. Определялся голос Бычко и когото из «спецов».

– Сам ты «просто железяка заточенная», – обиженно протянул Данила, он же Бык. Нож, если это настоящий, боевой нож, – это намного больше. Это продолжение руки. Это еще один орган чувств, если хочешь.

– И что ты этим «органом» прочувствуешь?

– Эх, стрелок… Сразу видно – ножом своим кроме как банку со «вторым фронтом» ничего не убивал. Когда часового, скажем, держишь и ножом по горлу тянешь – он же, нож в смысле, все тебе рассказывает. И пульс в жиле передает в руку дробью резкой. И хруст разрезаемого хряща, и скрип тех же хрящей по боковине ножа – ухом этого не слышно, проверено. Все по ножу передается. В полной темноте как будто видишь, как разрез идет. Удар в сердце – совсем другое. Тут хоть раз это сделал – не забудешь и ни с чем не спутаешь. Такой удар в клинок идет, рукоять из рук выпрыгивает. Потом удары слабее, слабее, потом такой как трепет – и обмякло все…

Вот же поэт от резни нашелся. Жутковато слушать, но интересно.

– Ну, жути тут не нагоняй, пуганые все. А всетаки нож – железяка и есть. Хоть твой «боевой», хоть кинжал эсэсовский, хоть кухонный нож – любым зарезать можно, если наточить. А винтовочка – она дама тонкая.

– Скажешь тоже. Зарезать, говорят, и щепкой можно. А настоящий нож – это совсем другое. С кухонным или еще каким в бой пойдешь – а он тебя обманет, подведет, а то и предаст. Или лезвие тонкое скользнет по кости в сторону – и вместо тихой смерти будет громкий крик. Или сломается плохое железо. Или рукоять из хвата выскользнет – а лезвие в руку влетит. Нет, нож правильно сделать и выбрать – тоже наука, нож нужен правильный.

– Как «финка», например? – третий голос.

– Куда я попал?! Ну кто, кто вам сказал, что финский нож – боевое оружие?! Это рыбацкий нож, и только!

– А какая разница? Крепкий, острый. И «деловые», вон, его очень даже уважают.

– Ладно, проведу ликбез. Финский нож все видели? Нет? Кто видел – вспоминайте, он весь гладкий, «зализанный», как рыбка. Рукоять в лезвие плавно переходит, более того – рукоять к лезвию даже сужается! Для того так сделано, чтоб в ножнах плотно сидел, без ремешка или еще чего. Если веревка от сети вокруг ноги захватила и за борт тащит – чтоб его выхватить, ни за что не зацепившись, резануть по веревке и так же не глядя обратно в ножны сунуть. И все! Ну, рыбу еще почистить, лучину нащепать. Им резать хорошо, рубить уже плохо: рукоять тяжелая, лезвие легкое, к концу сужается, весь вес – около рукоятки. А колоть им – так вообще непонятно для кого опаснее. И «деловые» за то и носят, что изпод одежды выхватить можно, не цепляясь ни за что.

– Ну ладно, выбрали. А дальшето, дальше. Подполз, под ребро сунул – и всех делов! В снайперской работе надо все учитывать, и ветер, и расстояние, и уклон, и даже погоду, не говоря уже об упреждении на движение. Считать надо в уме, как три бухгалтера на счетах! А с ножом любой справится, что там уметьто.

– Ха, счетовод! Ты в бою тут крючок нажал – там фигурка упала. А с ножом ты каждый раз костлявую в руках держишь. Она у тебя на кончике лезвия живет. Когда горло перехватишь глубоко слишком, с пищеводом вместе, – знаешь, как это? Когда не только шипение воздуха из легких, а еще и запах. Нутряной, животный, прямо, считай, тебе в лицо. И вместе с этим и жизнь выходит. Тут просто от запаха вчерашний обед на траву не выложить – уже не каждый сможет. А второй раз нож в руки взять – еще меньше. В сердце удар – та же история, обнимаешь, в глаза, бывает, смотришь – и вот он, у тебя в руках кончается. Легко, говоришь? Я уж не говорю, что выбрать, кого куда и как ударить, тоже уметь надо. И сам удар нанести. И все это, как правило, – в темноте, на слух да на ощупь.

Так, кажется, разговор переходит на повышенные тона, пора показаться на глаза. Хм, а вот помолчу, не буду вмешиваться – интересно, как наша учительница отреагирует на эту лекцию? И на форму, и на содержание…

Ника

Видно, настроение у меня чисто женское – переменчивое, как ну его на фиг. Только нормально вроде бы поговорили с СБ, как тут же услышала разговор своих с разведкой. То, что разведчик рассказывал, – неплохо, видно, знает, о чем треплется, а вот то, что мои его нагло провоцируют, – это уже хамство.