Третий фронт.Трилогия.

– Газеты не рвать, не мять. Фотографии артистов и прочих лиц не вырезать. Еду и прочее на газеты не ставить. Пометок не делать, даже карандашом! На самокрутки не скуривать! Даже «с самого краешку, где ничего не написано»!

– Товааарищ замполит! Мы же не…

– Все вы «не», а потом подшивку в руки взять противно! И половины листов нет! Ладно, вы девочки в большинстве своем махорку не курите и котелки куда попало не суете. Но пусть только хоть листик!

– Есть, товарищ подполковник!

– Тогда крууугом! Шагом марш!

Люся исчезла. Василий Павлович, не особо торопясь, добрился, покурил на крылечке и неспешно двинулся к бараку радисток. Около девичьей казармы стоял какойто капитан. Замполит насторожился: не ухажер ли? Вроде бы это он третий день при штабе, ждет направления к месту дальнейшей службы, но почемуто не получает. Вот капитан тяжко вздохнул и с явной опаской пошел к двери. «Видимо, попробовал вломиться без стука, – подумал Василий Павлович. – Теперь опасается – и правильно делает, если девочки в неглиже, то и сапог пониже фуражки словить можно!»

Войдя после стука в казарму связисток, офицеры застали дивную картину – дамы стояли плотным кольцом вокруг стола и внимательно рассматривали чтото, обмениваясь неразборчивыми замечаниями. Вид у них был, мягко говоря, удивленный.

– Так вы зачем к девчатамто шли, капитан? – спросил Палыч.

– Посмотреть на «сержанта Иванову», кем бы она ни была.

– Так вы знали?! – вырвалось у когото из девушек.

– Мы многое знаем, а вы сейчас о чем? – не выдавая удивления, подхватил разговор подполковник.

– Ну, что товарищ Иванова не совсем «сержант Иванова». То есть, конечно, Иванова, но совсем не сержант, – залопотала Люся.

Капитан почувствовал, как отнимаются ноги и холодеет внутри. «Б…! Надо, надо было идти к особистам!» Тем временем офицеры подошли вплотную к столу. Подшивка была раскрыта на газете, посвященной церемонии награждения героев Выборга пятнадцатого апреля, и, похоже, девушки внимательно изучали одну из фотографий.

– Товарищ подполковник, а зачем товарищ Иванова сержантом оделась и ордена сняла? – спросила самая младшая радистка. Капитан понял, что он уже совсем ничего не понимает. Потом глянул на фото. Чудовищным усилием воли он сжал челюсти, не позволяя вырваться восклицанию – короткому, но абсолютно нецензурному. Все встало на свои места. Непонятная наглость к старшему по званию (который был, как оказалось, младше), робость лейтенанта в адрес собственной «подчиненной». Да и нежелание «сержанта» показать свои записи тоже стало понятным. «Интересно, сколько подписок надо дать, чтобы мне дали взглянуть на тот листик? – подумал капитан. – А с другой стороны, не хочу я туда смотреть. Много знать хорошо, а слишком много – вредно».

Подполковник Пережогин напрягся, соображая – о чем речь. Потом взглянул на фото, подобрался и скомандовал:

– В одну шеренгу – становись! Равняйсь! Смирно! Так, товарищи бойцы, связисты, девушки, чтоб вас всех! Вы бойцы Красной Армии – или бабы базарные?! Что за вороний гам?! Вы в армии или где?! Совсем ошалели? Газету читаете – Ника Алексеевна Иванова, о ней же речь, правильно? – чем в Выборге занималась? Молчать в строю! Грибы собирала она там? Столовой заведовала? Нет? Может, обозом командовала? Тоже нет? Так неужели до вас, в головки ваши светлые, рыжие и темные, не доходит – если старший офицер ОсНаз появляется в прифронтовой полосе, маскируясь, в чужой форме, с чужими знаками различия – то это не просто так? У вас между ушами хоть чтото, кроме прически, есть? Узнали – молчите в тряпочку! В крайнем случае – подойдите тихонько в укромном местечке и скажите ей, что узнали и как узнали – пусть решает, что с этим делать. А лучше – молчать! Зашейте рот, если иначе невмоготу!!! Тут, может, операция фронтового масштаба начинается, о которой мне, подполковнику, знать не положено, а комсомолке Семеновой, оказывается, это знать надо! Любопытство у ней, не скажу где засвербело! Что вам знать положено – до вас доведут, остальное – вас не касается. Ясно? Я вас спрашиваю – ясно?!

– Ясно, товарищ подполковник!

– Вот и хорошо. А теперь, для пущей ясности – у вас ночевала СЕРЖАНТ ИВАНОВА. До этого вы ее нигде не видели и о ней ничего не знаете. А кто будет болтать языками – поедете белым медведям прогнозы погоды принимать и зачитывать! – решил сгустить краски Пережогин.

Мякишев слушал все это и понемногу приходил в себя. Ну, надо же, а! Вот тебе и «красноармеец, смирно!». Но пришла и другая мысль – как раз разведчица из товарища Ивановой никакая. Если брать не фронтовую разведку, что за «языками» шастает, а разведку агентурную, нелегальную, в тылу врага. «Толку переодеваться в сержанта, если замашки остаются майорскими? – думал про себя Семен Борисович. – Или свое настроение так всем сразу демонстрировать? Такую разведчицу проще самим к стенке поставить вместо заброски – и быстрее, и гуманнее. Диверсант, снайпер – допускаю, да и награды сами за себя говорят. Но разведка? Нееет, девушка, это – не ваше!»

Пережогин закончил лекцию и, распустив строй, забрал подшивку. После чего подошел к стоящему столбом Мякишеву и позвал:

– Пойдем, капитан, расскажете мне, что вам было нужно от товарища Ивановой.

Стоя в курилке под сосной напротив казармы девушекрадисток, Семен рассказывал подполковнику историю своего знакомства с Ивановой и подозрения, которые у него возникли, когда к офицерам подошел младший сержантпорученец:

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться к товарищу капитану?

– Обращайтесь.

– Товарищ капитан Мякишев, Семен Борисович?

– Да.

– Приказано проводить вас в распоряжение начальника разведотдела Штаба фронта!

– Ну, пойдем, раз приказано, – Мякишев последний раз затянулся и выбросил папиросную гильзу во вкопанную посреди курилки обрезанную бочку.

Ника

У смершевцев говорил в основном Ващенко. За это ему отдельный низкий поклон, потому что мне в этот момент было явно не до общения. Везет мужикам, у них нет каждый месяц проблем. Вся подлость этой «ежемесячной проблемы» даже не в том, что крышу срывает от боли и кажется, что родишь ежика прямо здесь и сейчас, и даже не от предчувствия стыда, если ктонибудь об этом узнает или еще страшнее – увидит, а самое неприятное состоит в том, что перестаешь адекватно воспринимать людей. Хочется забиться в самый дальний, самый темный угол и, свернувшись калачиком, никого не видеть. Вот поэтому женщин в армию и не берут – изза этого перепада настроения, ни от чего не зависящей злости и бешенства, иногда превращающейся в неконтролируемую агрессию. Особенно пакостно, когда ты это все понимаешь, а сделать с собой ничего не можешь.

Благо все решили на удивление быстро. Меня немного пожурили, что я не отдала честь капитану, раз уж надела сержантские погоны. Я на это извинилась и пообещала больше так не делать. Хихикнув с моего извинения, смершевцы дружно выразили мысль поскорее меня отправить туда, где мне самое место – в тыл к врагу. Я была только за.

Делать в Киеве нам было особо нечего, поэтому лейтенант с подачи Ващенко пошел за нашими вводными в Штаб фронта. Меня же с остальной гопкомпанией отправили сразу на аэродром – от греха подальше. Да и с разведчиками надо было еще познакомиться. Их пообещали тоже направить туда. Часа тричетыре нам для сработки должно было хватить по замыслам начальства. По прибытии на аэродром, не увидев обещанных разведчиков, я оттащила группу подальше от ангаров на край поля и уселась на бревна, пока парни выполняли штатную работу по подгону и проверке снаряжения. Работа всегда нужная, даже если уже все подогнано и проверено пятьсот раз. Вот так, разнежившись на скудном майском солнышке, я незаметно для себя задремала.

Страх перед тем, что можешь сорваться, перегоняется в попытку держать себя в руках. Рывком проснувшись, я поняла, что моих парней почемуто больше, чем было до «сонного царства», а с ними рядом стоит давнишний капитан.

– Здравия… желаю… товарищ… капитан, – медленно, но уверенно выдавила я и чуть не добавила «ять!».