Страница 50 из 194
Если Гитлер действительно полагал, что вермахт может выдержать минусовые температуры без зимней одежды, то крупно просчитался. В целом немцы неплохо подготовились к операции «Барбаросса». Они даже отпечатали немецко-русский разговорник. Они могли, например, спрашивать русских: «Где председатель колхоза?», «А ты коммунист?» (на последний вопрос было нежелательно давать утвердительный ответ). Что же касается нормальной солдатской одежды для проведения зимней кампании в одной из самых холодных стран мира, то ее явно было недостаточно, а та, что имелась в наличии, совсем не согревала. И такая несуразная ситуация сложилась по одной причине: Гитлер был уверен в том, что военная кампания в России завершится через три месяца или к концу сентября 1941 года, то есть до прихода зимы.
Последствия самонадеянности Гитлера были жуткие. Итальянский журналист Курцио Малапарте, сидя в варшавском кафе «Европейский», наблюдал в окно за немцами, возвращавшимися с Восточного фронта, о чем потом написал в повести «Капут»:
«Вдруг я с ужасом заметил, что у них глаза без век. Я уже раньше видел солдат с одними глазными яблоками: мне они встретились несколько дней назад на станции в Минске, когда я ехал из Смоленска. Морозная зима тогда творила страшные вещи. Тысячи и тысячи солдат теряли конечности, тысячи и тысячи солдат лишались ушей, носов, пальцев, половых органов. Многие оставались совсем без волос… И многие отмораживали веки. Они отваливались как кусочки омертвевшей кожи… Этим солдатам было уготовано умопомешательство».
Такова была судьба многих солдат вермахта. Не случайно Рейнхард Шпици, личный секретарь Риббентропа, озаглавил свою книгу «Как мы профукали рейх» («How We Squandered the Reich»). Одно дело — потерпеть поражение от противника в бою — это начало случаться с немцами в крупных масштабах примерно через год, — другое дело — страдать из-за разгильдяйства собственного руководства и генерального штаба.
Черчилль по случаю второй годовщины премьерства не преминул посмеяться над Гитлером: «В России, знаете ли, бывает зима. Температура падает очень низко. Снегопады, морозы и все такое прочее. Гитлер забыл об этом. Он, наверное, плохо учился в школе. Мы все знаем о морозах в России еще со школы. А он не знал или забыл»[381]. Но если бы даже Гитлеру ничего не рассказывали о России в школе, то у него, как мы знаем, имелась обширная библиотека, в которой было немало книг о Наполеоне, его военной кампании и генералах — с карандашными пометками[382]. Гитлер лишь один раз упомянул Бонапарта на фюрерских военных совещаниях, когда ругал вермахт за нежелание продвигать по службе молодых офицеров. «Наполеон стал первым консулом в возрасте двадцати семи лет, — говорил он. — И я не понимаю, почему тридцатилетний офицер не может быть генералом или генерал-лейтенантом. Это нелепо». Тем не менее известно, что Гитлер много думал о своем предшественнике в роли покорителя России[383].
Когда Гитлер захватил Париж, он первым делом побывал у гробницы Наполеона в Доме инвалидов, приказал перевезти останки римского короля из Вены и перезахоронить рядом с отцом. Геббельс сказал тогда, что фюрер совершил поступок, достойный благодарности (неизвестно чьей)[384]. В Бергхофе же, в домашней обстановке, Гитлер часто вспоминал «уникального военного гения, корсиканца Наполеона». Он любил порассуждать о лидерских качествах Бонапарта, укорял его за недостаточную агрессивность по отношению к Британии, полагал, что Наполеону не надо было надевать на себя императорскую корону. Однако после встречи с хорватским министром иностранных дел в июле 1941 года Гитлер старался избегать параллелей между его нападением на Россию и походом Наполеона, как и вторжением шведского короля Карла XII, закончившегося таким же крахом под Полтавой в 1709 году[385]. 19 июля 1942 года он сказал с раздражением в Бергхофе: «Когда мы столкнулись с трудностями в зимней кампании на востоке, некоторые недоумки сразу же стали указывать на то, что Наполеон, как и мы, начал кампанию в России 22 июня. Слава Богу, я могу опровергнуть эту чушь авторитетными мнениями историков, а они заявляют, что Наполеон пошел в Россию не ранее 23 июня»[386]. Историки фюрера были правы: армия Наполеона начала переправляться через Неман в 22.00 24 июня 1812 года[387]. Однако неназванные «недоумки» обратили внимание на важное обстоятельство — сходство двух военных кампаний. Они могли бы добавить еще и то, что Наполеон в отличие от Гитлера взял Москву — в эпоху, когда еще не было ни моторизованных, ни танковых дивизий.
9
19 декабря 1941 года Гитлер принял на себя командование вермахтом, забрав его у Браухича, на которого легла вся ответственность за то, что не удалось захватить Москву, хотя он и возражал против ослабления группы армий «Центр», а фюрер с ним не согласился. Как бы то ни было, теперь, когда Гитлер взялся командовать и сухопутными силами, вся вина за промахи ложилась на него, а не на клевретов. «Любой может руководить операцией на войне, — говорил фюрер. — Задача главнокомандующего заключается в том, чтобы воспитывать армию в духе национал-социализма. Я не знаю ни одного армейского генерала, который мог бы делать это так, как надо, потому и решил взять на себя командование армией»[388]. Операциями на Восточном фронте отныне заведовало исключительно ОКХ, главное командование сухопутных войск в Цоссене под Берлином, а остальными театрами войны руководило ОКВ, управлявшее всеми вооруженными силами Германии. Это приводило к соперничеству двух организаций: они боролись за ресурсы, вместо того чтобы взаимодействовать, как прежде. Гитлеру всегда нравилось устраивать «петушиные бои» между государственными учреждениями и государственными начальниками — например, стравливать управление по четырехлетнему плану и министерство экономики или Геринга и Гиммлера. Иногда противоборство поощряло творческую инициативу, но чаще наносило вред. Особенно опасной политика «разделять и властвовать» стала в военное время. 20 декабря 1941 года Гитлер издал приказ группе армий «Центр» «стоять насмерть», впервые признав, что гипотетическая возможность отступления может превратиться в реальность[389]. Подобно Наполеону он преуспел только в том, что ранил и разозлил русского медведя, не сумев убить.
Рядовому немецкому солдату становилось неуютно от одной мысли о той самой «необозримости» русской земли, о которой говорилось в директиве № 21. Реки были настолько широкие, что снаряд обычного артиллерийского орудия мог долететь только до противоположного берега. Погода могла моментально перемениться с невыносимой жары на пронизывающий холод и ледяной ветер, продувавший насквозь бесконечные русские степи. Страшная удаленность от дома наводила тоску на всех, кроме фанатичных штурмовиков. Немцы пока побеждали, но чем дальше уходили в глубь необъятной России, тем больше несли потерь. «Если так будет продолжаться, — сказал один командующий танками, — то мы победим не их, а себя»[390].
У русских, помимо расстояний и численности, имелись и некоторые технические преимущества. Реактивный миномет «катюша» был взят на вооружение 15 июля 1940 года[391]. В том же году появился превосходный Т-34, который Гудериан считал «лучшей боевой машиной» вплоть до 1943 года. Он был почти так же хорош, как Pnz. Mark IV, хотя другие русские танки устарели и уступали германским (и захваченным французским) машинам, несмотря на то что управление артиллерийско-технического обеспечения игнорировало распоряжение Гитлера поставить на Pnz. III 50-мм пушку. Нередко советские танкисты шли в бой, потренировавшись всего несколько часов. (Во время операции «Барбаросса» три четверти русских офицеров командовали своими подразделениями менее года[392].) Русская кавалерийская лошадь, которую называли «лохматой сибирской пони», спокойно переносила тридцатиградусные морозы. Русская полевая артиллерия в целом превосходила немецкие орудия. Кроме того, советские командующие уже давно применяли тактику тесного взаимодействия пехоты с танками. Она помогла им прорвать «линию Маннергейма», а Жуков, пользуясь ею, сокрушил японцев в битве на Халхин-Голе в 1939 году. У русских еще не было возможности использовать эту тактику против немцев — они отступали. Но в декабре ситуация изменилась.