Страница 43 из 194
Наглядное представление о том, как Гитлер собирался вторгнуться в Россию, дает выдержка из его директивы № 21 от 16 декабря 1940 года, которая была разослана всем наиболее важным лицам в рейхе и скрупулезно исполнена через шесть месяцев:
«Концентрации русских войск в Западной России надлежит уничтожить дерзкими ударами, выдвигая глубокие танковые клинья и не допуская отступление частей, способных вести боевые действия в необозримых просторах русских земель…
В самом начале операции мощными ударами следует предотвратить эффективное вмешательство Военно-воздушных сил России… На флангах нашей операции мы ожидаем активное участие в войне против Советского Союза Румынии и Финляндии… В зоне операций, разделенной Припятскими болотами на южный и северный сектора, главный удар наносится севернее этого региона. Сюда направляются две группы армий. Южной группе из этих двух групп армий (группе армий «Центр») ставится задача ликвидировать вражеские войска в Белоруссии наступлением особо мощных танковых и моторизованных подразделений из района вокруг и севернее Варшавы. Необходимо создать возможности для поворота мощных подвижных частей на север для того, чтобы при взаимодействии с группой армий «Север», наступающей из Восточной Пруссии в направлении Ленинграда, уничтожить вражеские силы в Прибалтике. Только после выполнения этой первоочередной задачи и последующей оккупации Ленинграда и Кронштадта должны начаться наступательные операции по захвату Москвы, важного центра коммуникаций и военной промышленности. И лишь в случае неожиданно быстрого коллапса русского сопротивления возможно одновременное выполнение обеих поставленных задач…
Группе армий к югу от Припятских болот концентрическими ударами и при взаимодействии с сильными флангами надлежит полностью уничтожить русские силы на Украине западнее Днепра… После завершения сражений севернее и южнее Припятских болот в рамках операций преследования мы должны: на юге — быстро захватить ценный в экономическом отношении Донецкий бассейн; на севере — стремительно выйти к Москве. Захват этого города означает решающий политический и экономический успех, не говоря уже о ликвидации важнейшего железнодорожного узла».[308]
Таким образом, согласно директиве № 21, немцы начинали новую операцию блицкрига, молниеносными танковыми прорывами отрезая и окружая огромные массы советских войск, которым ничего не оставалось, кроме как сдаваться в плен и обрекать себя на рабство или верную смерть. Однако в данном случае затевалась не двухмесячная серия сражений на пространстве максимум триста миль, а крупномасштабное пятимесячное наступление по фронту 1800 миль на страну, в которой населения было больше, чем во всех вассальных государствах германского рейха, и вдвое больше, чем в самой Германии.
Нельзя не обратить внимание на то, что в директиве не предусматривался прямой бросок на Москву, ключевую роль в операции играл захват Ленинграда, особое значение придавалось экономическим и индустриальным факторам, а Сталинград даже не упоминался. Гитлер говорил тогда Гальдеру, что взятие Москвы для него «не было уж столь важным»[309]. Не случайно генералы впоследствии осуждали фюрера за недостаточную концентрацию усилий для завоевания столицы России.
Любому западному интервенту путь в глубь России преграждают Припятские болота — двести миль топей, поросших камышом и деревьями, и их надо огибать с севера или юга. Железные дороги на севере, ведущие к Москве и Ленинграду, не соединены с южными рельсовыми путями, проложенными по Украине к российским сельскохозяйственным и промышленным районам и центрам по производству вооружений. Поэтому вторжение осуществлялось по трем направлениям. Группа армий «Север», которой командовал фельдмаршал Риттер фон Лееб, должна была пройти через Прибалтику, соединиться с финнами и захватить Ленинград. Группе армий «Центр» фельдмаршала фон Бока, самой мощной — пятьдесят дивизий, в том числе девять танковых и шесть моторизованных, — ставилась задача взять Минск, Смоленск, а затем и Москву. Группе армий «Юг» фельдмаршала Герда фон Рундштедта предстояло овладеть Киевом, зерновыми районами Украины и нефтяными промыслами Кавказа, обеспечивавшими основные потребности в топливе советского военно-промышленного комплекса.
3
С того времени, когда немцы, применяя блицкриг, захватили Польшу, прошло чуть более двадцати месяцев, а после оккупации Франции — всего лишь тринадцать месяцев, но Красная Армия не переформировала свои тридцать девять бронетанковых дивизий в самостоятельные корпуса и бригады, а рассредоточила их по пехотным дивизиям. Ее ничему не научили новые методы ведения войны, используемые Гитлером. Русские генералы должны были обладать более богатым опытом боевых действий, чем их иностранные коллеги. Они уже сражались с белогвардейцами во время Гражданской войны, с поляками в 1920—1921 годах, с японцами в 1938—1939 годах и с финнами в Зимней войне. В 1918—1920 годах, например, в Красную Армию было призвано 6,7 миллиона человек[310]. Такие генералы, как Жуков, Рокоссовский, Буденный, Конев, Ворошилов и Тимошенко, безусловно, имели немалый боевой опыт, но они остерегались принимать смелые решения, боясь гнева Сталина, если решения окажутся неудачными. В личном плане они были жесткими людьми — Жуков бил своих офицеров и присутствовал на расстрелах обвиняемых в трусости и дезертирстве, — но им была далеко не безразлична собственная жизнь[311]. Так или иначе, русские стратеги и командующие в начале войны были слабее военачальников Гитлера.
Вследствие того что Советский Союз занял Восточную Польшу вплоть до Буга и аннексировал Бессарабию и Прибалтийские государства, Красная Армия выдвинулась слишком далеко вперед ко времени начала операции «Барбаросса», создав благоприятные условия для реализации планов Гитлера, сформулированных в директиве № 21. В середине мая 1941 года 170 дивизий, то есть 70 процентов всех войск Красной Армии, были дислоцированы за пределами границ 1939 года[312]. Это как нельзя лучше устраивало Гитлера. Мало того, Красная Армия занималась не учениями, а сооружала фортификации, вскоре оказавшиеся бесполезными, строила и рельсовые пути, которыми затем воспользовались немцы. Оборонительная «линия Сталина» протяженностью девяносто миль впечатляла, как и «линия Мажино», но она не была единым целым[313].
Трудно объяснить странную дислокацию советских войск, особенно в свете того, что секретность «Барбароссы» была самой никудышной из всех операций Второй мировой войны, и Сталин за восемь месяцев получил не меньше восьмидесяти предупреждений о намерениях Гитлера[314]. Они поступали и от шпионов вроде Рихарда Зорге в германском посольстве в Токио, назвавшего 22 июня днем начала вторжения, и от контрразведчиков в Берлине, Вашингтоне и столицах Восточной Европы, и даже от британского посла сэра Стаффорда Криппса. Предупреждал русских о нападении и посол Германии в Москве антифашист граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург. Тем не менее Сталин был уверен в том, что немцы всего лишь нагнетают напряженность, а Черчилль — коварный поджигатель войны — распространяет дезинформацию — английская провокация, — с тем чтобы спровоцировать конфликт на востоке и спасти Британию от неминуемого поражения. Проблему Черчилля — как передать Сталину сведения, полученные перехватом шифровок «Энигмы», и не раскрыть источник — разрешил заместитель директора британской разведки СИС (МИ-16) Клод Дэнси. Британцам удалось внедриться в советскую шпионскую сеть «Люци» в Швейцарии, которая сообщила в московский центр о том, что вторжение ожидается ориентировочно 22 июня[315].
За день до вторжения службы НКВД зафиксировали тридцать девять «нарушений воздушного пространства» германскими самолетами-разведчиками. Наконец высшее командование выпустило предупреждение о нападении, но до многих частей оно не дошло или дошло, когда уже было поздно. Напрашивается вывод: или материалист Сталин не поверил в нападение, потому что не хотел в это поверить, или шеф военной разведки генерал Филипп Голиков не пожелал докладывать жестокому и непредсказуемому деспоту информацию, которую тот не хотел слышать. Никогда еще не проявлялась с такой силой «групповая глухота самосознания». «Нас обстреливают, — сообщал командир одного подразделения ранним утром 22 июня. — Что нам делать?» Ответ наглядно иллюстрирует как неподготовленность Красной Армии к нападению, так и бюрократизм ее командования: «Вы, должно быть, спятили! И почему не закодировали запрос?»[316].