Страница 4 из 10
– Выпьем за нашего героялюбовника Николая Еремеевича! – продолжал неистовствовать режиссер.
С главным героемлюбовником, ведущим, так сказать, артистом, ситуация была совершенно другая. У Коли имелся несомненный актерский талант, но вот внешности – никакой. Он был маленького роста, полный, с лысеющей головой и грустным взглядом старого бульдога. Еще сходство с названной породой дополняли обвисшие щеки, совершенно нездоровый цвет лица и темные круги под глазами, которые уже не маскировал даже грим. Зато своей игрой он зрителя «пробивал», ему верили, несмотря на внешность. Короче, ни на супергероя, ни на Казанову, ни на рыцаря актер не тянул. К тому же Николай Еремеевич очень сильно злоупотреблял спиртным. Даже так скажем – очень, очень сильно. И те самые не маскируемые круги под глазами и нездоровый цвет лица были тому свидетелями. Более того, не раз геройлюбовник позволял себе выйти в пьяном виде на сцену. На его счету имелись и штрафы, и предупреждения, и строгие выговоры. Но уволить артиста не осмеливались – он был одной из немногих звезд в театре по таланту, к тому же несколько раз засветился в кино и сериалах, и на него шел зритель. В данный момент геройлюбовник уже лежал своим некрасивым лицом в салате.
Кстати, не он один находился в таком положении. Режиссер перечислял еще какието фамилии, и каждый раз названные доставали лица из тарелок, находили в себе силы, чтобы поднять рюмку с водкой и поддержать тост. Чточто, а коллектив в театре был достаточно дружный и незлобливый.
– За восходящую звезду Настеньку Ермакову! – поднимал следующий тост Эдуард Эрикович, плотоядно улыбаясь.
– Урааа!!!
Настя Ермакова пришла к ним совсем недавно и пока все свои таланты показывала только в кабинете режиссера театра и его же директора. Ходили слухи, что в театральный институт она поступила по блату и по блату же его окончила. А потом ее не взяли ни в один театр, ничего не увидев в ней как в актрисе. Вот так Настя и оказалась у них. Девочка была молода, глупа, улыбчива и обладала весьма впечатляющим бюстом, что являлось ее несомненным достоинством. А уж сколько было разговоров, пересудов и споров на тему, настоящая у нее грудь или силиконовая! Такие бы страсти да на сцену…
– А еще я хочу выпить за нашу чудохудожницу Аграфену Пичугину! – возопил режиссер. – Не знаю, что бы мы делали без нее! Вспомните наши красивые и стильные декорации, великолепные костюмы, которые она умудряется сшить вручную, чтобы сэкономить наш бюджет. А ведь как профессионально все получается! Из ткани не самой дорогой, а выглядят очень достойно. Груня и ваши морды гримирует, и украсила наше фойе. Ну, просто умница, мастерица на все руки! За ее талант, за ее видение мира, за находчивость и за то, что она не оставляет нас! Урааа!!!
Танечка Ветрова поправила парик и добавила:
– Я еще желаю ей счастья в личной жизни. Это ненормально, когда такая молодая и красивая женщина все время говорит «Нет». Надо бы и «Да» уже сказать. Ты же живой человек или нет?
– Живой, – кивнула Груша, наблюдая за полностью расплывающимся изображением перед глазами. – Ик! Вроде…
– Эх, не знаю, куда мужики смотрят, – вздохнула Татьяна и опрокинула рюмку, как заправский выпивоха.
К тому времени, когда режиссер перечислил всех, не забыв даже уборщицу с билетершей, Груша уже ничего не соображала, хотя делала всего по одному глотку за каждый тост. Коллектив вроде не был большим, но водка делала свое дело.
Затем ктото завел заунывную песню про погибшего в ущелье казака, так и не вернувшегося к своей девушке. А та все ждала, ждала…
– Слушайте, а повеселее у нас в репертуаре ничего нет? Ну, невозможно слушать! – возмутился ктото. И тут же народ затянул совсем другую песню: «Ах, какая женщина! Какаяяя! Женщина!!! Вот и мне бы… мне бы такуююююю!!»
Груня, у которой был музыкальный слух, нахмурилась.
– Ужас…
Над ней нависло красное лицо Танечки Ветровой.
– Еще один сезон закончился. Просто кошмар, как время летит. А давно ли начало праздновали?
– Я про то же подумала. И каждый раз об этом думаю. Время летит… – согласилась с ней Аграфена.
– Для меня лето – страшный период, – зашептала ей на ухо Татьяна. – Я не знаю, что мне делать, и совершенно расклеиваюсь. Весьма трагичная ситуация, когда я никому не нужна. Ведь без сцены не могу жить. Вот и затаиваюсь… И снятся мне страшные сны, будто стою я перед дверьми театра, а они все не открываются, и сентябрь не приходит никогда…
– Ккакая женщинаааа!! Мне б такуююю! – продолжал ктото выть, потому что пением такой вопль нельзя было назвать ни при каких условиях.
– То есть уже наступил сентябрь, а театр не открывается, и я просыпаюсь в холодном поту, – продолжала Татьяна с дрожащими руками.
– Успокойся, Таня! Все будет хорошо! Три белых коня…
– Чего?
– Я имею в виду, что три месяца пролетят, как три коня проскачут… Ой, Таня, что я несу, это же про зиму. Голова болит.
– Ничего, завтра на работу не надо, отоспимся. Ох, Груня, нам теперь долго не надо на работу! Как же я выдержу? Тебето хорошо!
– Такая женщина… Мне бы такуюуу… – упорствовал ктото.
– Чем же это мне хорошо? Я так же, как и ты, остаюсь без зарплаты. В летний период нам только по пять тысяч довольствия дают, а когда спектакли, по двадцать пять, а то и больше выходит. Есть разница!
– Копейки! Все – копейки! – театрально закатила глаза Татьяна. – Но ты подработать можешь, картину, там, нарисовать и продать, хоть чтото. А вот мне что делать? Ведь не Новый год, чтобы Снегурочкой побегать.
– Мне б такуюююю… – снова донесся вопль.
– Нет, это невозможно слышать! Бабы, хоть ктонибудь, дайте ему уже! – выкрикнул чейто голос под общий смешок.
Таня странным движением сильно выпившего человека закинула руку над столом, словно удочку над озером, и зацепила кусок ветчины. Затем она не с первого раза попала этой ветчиной в рот и зачавкала.
– Ты думаешь, Груня, что я дура?
– Нет, что ты! Я никогда так не думала!
– Что без таланта? – продолжала Татьяна.
– Таня, ну, давай, не сейчас. И так настроение на нуле, – поморщилась Груня, не желавшая вступать ни в какие пьяные разборки.
– Да я и так знаю, что вы про меня думаете, – махнула рукой Ветрова. И еще больше понизила голос: – Считаешь, я сама это не понимаю? Я ведь сто раз пробы проходила в разные места, я имею в виду искусство, и ни разу не прошла. По молодостито можно было решить, что меня недопоняли, не разглядели, а теперь сорок пять – ягодка уже сморщенная или скорее забродившая. Но мозгито увеличились и просто давят на череп! Поэтому у людей постарше и появляется давление – от работы мозга и накопленного опыта. Я – не медик, но точно тебе говорю. Конечно, я понимаю, что нет у меня особого таланта, а вот желание блистать на сцене всегда имелось просто дикое. Потому и работаю до сих пор в театре. Мужиков у меня было более чем, – изобразила Татьяна жест «выше крыши», – поскольку я на лицо смазливая. Тем и пользовалась, так как других талантов не было, зато при любимом деле держалась, так что ни о чем не жалею, – горько усмехнулась примагероиня. – А сейчас вижу, что старею.
– Таня, прекрати! Ты еще огого!
– Огого это в двадцать лет. И игого было в тридцать лет. А на пятом десятке, дорогая моя, уже трудно. Я же чувствую ослабление интереса со стороны мужчин ко мне. Я же эмоциональна и чувствительна. Но, не двадцать лет, увы! А миллионы молодых девчонок уже подросли и созрели. И это ужасно печально. – Татьяна вдруг упала художнице головой на плечо, словно та внезапно перестала держаться на шее, и заплакала. Аграфена растерялась. А актриса шмыгнула носом и подняла зареванное лицо.
– Вон, посмотри на него!
– На кого? – не поняла Груша.
– На Эдика, конечно! Сидит, развлекается, глаза горят, слюни текут… А рядом кто?
– Кто? – не могла сфокусировать взгляд художница.
– Не тупи, Груня! Глазато разуй! – прикрикнула на нее Ветрова.
Аграфена сконцентрировалась. Директор театра, он же главный режиссер, сидел во главе стола, отпуская шутки, анекдоты и громко смеясь, то есть, как он сам выражался, балагуря. Эдуард Эрикович, несомненно, был душой любой компании и видным мужчиной – такой высокий, большой, полный, с кудрявыми волосами, длинными и лохматыми. По всему было заметно, что Колобов еще и бабник, хоть уже и стареющий. С одной стороны от него сидела молоденькая гримерша Яна, а с другой – молоденькая же актриса Настя Ермакова. Обеих он щипал, целовал в щечки и периодически подливал им вина в водку.