Страница 5 из 31
Три Прилежных Кролика тоже выглядели, как нормальные ребята. Но, может, они просто выполняли указания начальства, рекомендовавшего им не раздражать своим внешним видом первого амулетчика Ложи?
Он рассказал куратору о нападении последовательно, с разбивкой по эпизодам, стараясь не упустить ничего из существенных подробностей, отсекая собственные домыслы и эмоции – все, как положено, как учили. Так же грамотно ответил на вопросы. Потом еще не раз придется рассказывать и отвечать, и наверняка его засадят писать отчет.
Суно Орвехт ушел, но через некоторое время вернулся. Между тем младшие маги принесли носилки и начали укладывать на них пострадавших.
– Как они там? – хмуро поинтересовался амулетчик.
– Джугерехт и Бельдо поправятся. Зинта оказала им помощь, дальше с ними будут работать маги-целители, чтобы убрать последствия поражающих заклятий. Ничего фатального.
– А Плоби? – когда с языка сорвалась кроличья кличка, он слегка смутился. – То есть я хотел сказать, Янсойм?
– А Янсойму пожелай добрых путей.
И после грустной паузы учитель позвал:
– Идем.
Они выбрались на задний двор, где уже поставили охрану: которые в куртках и штанах с карманами – это амулетчики, которые в мантиях – маги. Двое дознавателей осматривали землю у ограды и что-то замеряли мерными лентами.
Оказавшись снаружи, Дирвен запоздало почувствовал, как душно было в зале, где смешались запахи пота, крови и превращенной в пыль штукатурки. Борясь с головокружением, он вдохнул полной грудью прогретый весенним солнцем воздух.
Учитель остановился около чурбана, из которого так и торчало несколько метательных ножей, оглянулся на парня и, когда тот подошел, ткнул пальцем в надпись:
– Вот это соскоблить. Приступай.
– Почему? Иногда же дают имена тренировочным мишеням, все же так делают… Почему мне нельзя?
– Потому. На Великое Собрание приглашены почетные гости. Если кто-нибудь увидит сие безобразие, у них может сложиться превратное мнение о наших амулетчиках.
– Да чего они здесь-то будут высматривать? – уперся Дирвен.
– В Южной зале пострадали старинные обои, уникальное произведение искусства позапрошлого века. Было бы недурно их восстановить. Насколько мне известно, один из почетных гостей Ложи весьма искушен в таких вопросах, и я собираюсь обратиться к нему за консультацией. Вероятно, он захочет посмотреть на обои, и если это, – Орвехт кивнул на чурбан в грязном нитяном парике, утыканный ножами и с надписью «Энга», – попадется ему на глаза, получится не очень-то любезно.
– А чего с ним любезничать, с этим почетным гостем! – Дирвен оскалил зубы в агрессивной ухмылке. – Да я б его…
– Безусловно, мнение первого амулетчика Ложи имеет определенную ценность, независимо от того, какими обстоятельствами оно продиктовано. Однако надпись все-таки соскобли.
Вначале Дирвен обиделся на иронию, сквозившую в словах Орвехта, а потом до него дошло кое-что более существенное:
– Учитель, разве… Откуда вы знаете про Энгу?! Это, что ли, госпожа Зинта вам рассказала?
– Нет, Зинта мне об этом не рассказывала. Но я – как ты, надеюсь, в курсе – дознаватель Ложи, а мастерство не пропьешь. Кое-что я вычислил после того погрома, который вы на пару с другой достойной личностью учинили в «Столичной белке», а подробности узнал позже, за чашкой кофе, от самой… гм… Энги. Она не прочь иногда похвастать своими похождениями. Так что эти каракули убрать немедленно. Незачем оскорблять даму, которую я собираюсь просить о содействии в реставрации Южной залы.
– Ага, даму! – глаза Дирвена злорадно сверкнули из-под полей шляпы. – Точно, что даму, иначе не скажешь!
– Приступай, – оборвал его Орвехт, а сам направился к своим коллегам, хлопотавшим возле ограды.
Делать было ничего, и Дирвен принялся соскребать ножом надпись.
Несколько женщин уже второй день прибирались в старом домике на Вишневой улице, купленном недавно магом Ложи. Обзавестись в Салубе собственным жильем, хотя бы самым скромным, – весьма практичный поступок. Местные гостиницы зачастую переполнены, а сейчас, перед Светлейшим Собранием, и вовсе ожидается наплыв. Цены на недвижимость здесь высоки, как ни в одном другом ларвезийском городе, включая столицу.
Женщины были из зажиточных горожанок, но других тут и не водилось. Зато и платили им недурно. Ложа имела в виду возможность вредительства, поэтому в Пергамоне и Салубе люди со стороны ни до каких работ не допускались. За нарушение этого запрета и нанятым, и нанимателям грозили серьезные неприятности.
Руководил уборкой студент из Академии, присланный в помощь новому хозяину. Когда он поднялся в мезонин обдирать обои – делал он это магическим способом, совмещая вклад в ремонт с полезной практикой, – верховодить начала одна из женщин. Другие называли ее между собой Атаманшей. Она была уже не первой молодости, и не будь губы ярко накрашены, щеки нарумянены, а глаза обведены угольным карандашом, ее грубоватое, почти мужское лицо напоминало бы не то болванку из шляпной мастерской, не то обветренную физиономию битого жизнью наемника.
Вместе с ней пришла подруга-ровесница, ухоженная пышка, уступчивая и податливая – из тех, что всегда подчиняются. Если властной товарки поблизости не было, она разговаривала с остальными учтиво и приветливо, но едва та появлялась, Пышка сразу подхватывала ее тон и начинала шпынять работниц, которые вызвали недовольство Атаманши.
Больше всего доставалось тем, кто не желал признавать ее главной. У мужчин такие вопросы решаются на кулаках: давно бы уже завязалась потасовка, и магу-студенту пришлось бы спуститься по деревянной лестнице, чтобы разнять драчунов. Прибегнув к заклинаниям, он бы с этой задачей справился, но его вмешательства не требовалось: дамы ограничивались язвительными замечаниями.
Над тремя работницами Атаманша с Пышкой одержали победу, однако четвертая не обращала на них внимания и занималась своим делом, игнорируя и колкости, и командные окрики.
С этой четвертой женщины раньше не водили знакомства. Она выглядела лет на двадцать пять, была молчалива, ловка и проворна. Говорила с непривычным для слуха акцентом. Никто бы не стал нанимать пришлую, но откуда же она взялась? Может, приехала на жительство к родственникам или кто-нибудь из горожан нашел себе жену на стороне?
На Атаманшу она смотрела с неодобрительным выражением на свежем миловидном лице и ее распоряжения пропускала мимо ушей. Порой сердито щурилась, словно еще чуть-чуть – и скажет в ответ что-нибудь хлесткое, но всякий раз сдерживалась.
– Ну, вот куда пошла эта растяпа?! – закричала ей вслед дошедшая до белого каления Атаманша, когда незнакомка потащила за порог ведро с грязной водой. – Я же сказала – воду сливаем потом, я же сказала делать все, когда я скажу!
– Растяпа во двор побежала! – угодливо подхватила Пышка. – Вчера куда-то бегала-бегала, и опять ей побегать захотелось!
Пожилая работница со сморщенным, как печеное яблоко, лицом хихикнула в кулак, потом что-то шепнула двум другим женщинам, и те тоже начали посмеиваться.
Атаманша вначале решила, что ее поддерживают против бунтарки, но потом заметила, что поглядывают на нее как-то странно – будто она, сама того не ведая, попала впросак.
– Дура ты, Челинса, ой, дура… – усмехнулась пожилая – она первая капитулировала перед Атаманшей, но, похоже, ее капитуляция не была окончательной. – Не боишься, что тебе денег не заплатят?
– Почему – не заплатят? – насторожилась Пышка.
Челинса молчала, выгадывая время: она чувствовала, что ее власть дала трещину, но не понимала, почему.
– Так это ж сама госпожа! – с удовольствием поделилась информацией осведомленная работница. – Официальная сожительница господина Орвехта. Небось она и рассчитываться за работу будет, у господина мага вряд ли время для нас найдется. А нож-то у нее на поясе, его не видно, пока фуфайка не задерется – это кинжал Тавше, потому что она лекарка под дланью Милосердной. Та самая, о которой люди судачили. Вчера-то, когда она вдруг сорвалась и умчалась, – рассказчица понизила голос, обращаясь к двум своим соседкам и словно не замечая больше Атаманшу с Пышкой, – это же было после нападения на Журавлиный дом, она там кого-то исцеляла, вот так-то…