Признания разгневанной девушки

- Да, я знаю. Ну, тебе в любом случае придется. Папа этого хотел.

- Чего хотел отец, уже не имеет значения, - говорит Питер. - Он умер, помнишь?

Мне хочется поднять совок, лежащий у его ног, и высыпать грязные M&Ms и осколки стекла ему на голову.

- Почему ты говоришь такие вещи?

- Потому что это, правда - его больше здесь нет, поэтому не имеет значения, что он думал или хотел. Это просто реальный факт. Я не пытаюсь быть...

- Ты сердишься на него. - Не знала, что понимаю это, пока слова не вырвались из моего рта, но внезапно мне показалось, что я это понимала все время. Теперь это кажется таким очевидным.

- Я не сержусь на него.

- Ты говоришь о нем, как будто он... как будто он сделал что-то, что тебя бесит.

- Ну, он нашел работу в этом долбанном Ираке в самый разгар войны, Роуз.

- Да, а ты продолжал подавать документы в самые дорогие колледжи страны, даже после того, как он потерял работу. Так чья вина в том, что ему пришлось туда поехать?

Как только я задала этот вопрос, сразу же пожалела. Я пожалела об этом сильнее, чем о чем-либо за всю свою жизнь, потому что я не это имела в виду. Правда, не это.

Так зачем я это сказала? Только, чтобы сделать ему больно? Когда я начала так поступать?

- Извини. Прости меня, Питер, я не... это не...

Он уставился на совок у его ног, потом наклонился, поднял его и протянул мне. Конфеты, покрытые битым стеклом, переливаются на свету.

- M&M? - предлагает он.

Смотрю на осколки и какое-то время думаю над тем, чтобы взять одну конфетку. Поедание стекла сразу же могло бы решить множество моих проблем. Это помогло бы не чувствовать себя так плохо из-за того, что я сказала Питеру, а может быть, меня бы положили в больницу, и мне не пришлось бы идти в школу в понедельник. Я протянула руку, чтобы взять конфету, наполовину шутя, но он убрал совок.

- Ты знаешь, что я подавал документы во все эти школы только потому, что он этого хотел. После того, как он потерял работу, он продолжал говорить, что они все обдумали, что он не хочет, чтобы я учился с кредитами.

- Я знаю. Помню.

- Впрочем, спасибо за чувство вины, - говорит Питер, вставая и унося совок на кухню. Когда он возвращается, он садится на диван рядом со мной, лицом к унылой елке, которая еще перевязана бечевкой. Понятия не имею, когда мама ее купила и как долго она здесь стоит.

- Слушай, ты сделала все правильно, если правда думала, что Стефани могла умереть.

- Скажи это безумной женщине наверху, - говорю я.

- У мамы полный беспорядок в голове.

- По крайней мере, мы знаем, что она остается человеком, - отвечаю я. - Этот срыв стал первым случаем, когда она не вела себя как робот, с тех пор, как папа умер.

- Ты ее обвиняешь?

- Типа того. Она мозгоправ. Разве мозгоправы не знают, как справляться с такой фигней?

- Думаю, все по-другому, когда это твоя собственная семья, - говорит он. - Папа Аманды - мозгоправ, и у него долбаная дурацкая работа».

- Кто такая Аманда? - спрашиваю я без раздумий.

- Моя девушка, - удивленно говорит он. - Мама не сказала тебе, как ее зовут?

Качаю головой. Питер пару секунд обдумывает это, и я в какой-то степени наслаждаюсь, когда вижу, как он понимает, что он - не тема для постоянного обсуждения в этом доме. Конечно, реальность такова, что он мог бы стать темой для постоянного обсуждения, если бы у нас вообще была такая тема.

- Аманда крутая, Рози. Она тебе понравится.

Знаю, что Питер защищал меня сегодня и пытался решить проблему, но я все еще не готова простить его. И меня не волнует, какая «крутая» у него девушка. Насколько я могу судить, ее не существует, пока она не появится здесь и не объяснит, что могло быть настолько важным, чтобы ей пришлось оторвать моего брата от его семьи в наш первый День Благодарения без папы. Если она предложит мне удовлетворительное объяснение - только в этом случае - я подумаю над тем, что она мне понравится.

- Так что на самом деле сегодня случилось? - спрашивает Питер, словно чувствует, что нужно быстро сменить тему.

Несколько месяцев назад я могла рассказать Питеру о Джейми, даже не думая дважды. Но теперь все по-другому. Питер уже не узнает о моих делах автоматически. Кроме того, у меня, наконец, появился только мой «кусочек» Джейми - не Питера, не мамин - и я не хочу им делиться. Ни с кем.

- Все было точно так, как я сказала. О, кроме того, что врач скорой, который осматривал Стефани, оказался Бобби Пассео. Кстати, он до сих пор переживает из-за твоей руки.

Питер издает смешок - больше похожий на фырканье - которого я никогда раньше не слышала. Похоже, что он нарочно смеется по-другому, по-новому.

- Бобби Пассео - врач скорой? Я был уверен, что он будет пить пиво на школьной парковке, пока ему не исполнится пятьдесят.

- Ну, теперь он член общества, вносящий свой вклад, заботясь о школьниках, которых рвет на дискотеках старшеклассников.

- Кто бы мог подумать?- Питер зевает. - Я думал, его забрали в армию или что-то вроде того.

Пытаюсь представить Бобби Пассео в военной форме. Но вместо этого ко мне в голову приходит 21-летний сержант, которого я нашла в Интернете на мемориальном сайте.

- Ты когда-нибудь искал в Интернете папу?- вопрос слетает с моих губ, как будто он только и ждал возможности вырваться. Боковым зрением я вижу, как Питер быстро качает головой.

- Что ты нашла? - спрашивает он упавшим голосом, словно я собираюсь рассказать, как нашла в Google, что где-то у него была вторая семья, или он был русским шпионом из списка разыскиваемых ФБР.

- На самом деле, ничего, только... ты когда-нибудь думал о других людях, которые погибли вместе с ним?

- Поначалу, когда их имена стали известны. Но с тех пор - нет, совсем нет.

- Ну, папино имя есть на этих сайтах - думаю, они называются мемориальные сайты. Эти сайты создали члены семей и друзья погибших, и они выкладывают, мм, фотографии, письма и вещи, вроде этого. И те люди перечислили имена всех, кто погиб при взрыве, поэтому, если ты наберешь в Google папу, появятся сайты других людей.

Я так нервничаю, рассказывая Питеру об этом, что даже не могу смотреть на него - не представляю, почему. Я ощущаю его пристальный взгляд на мне, но мой взгляд прикован к верхушке ненаряженной елки, где должно быть наше старинное, изъеденное молью, украшение-ангел - «семейная реликвия».

- Ты собираешься создать сайт о папе? - спрашивает он.

Для меня странно, что он думает, будто я могу сама сделать что-то такое, и тут же я понимаю - странно то, что мне не пришло в голову сделать это самой. Я ждала чьего-то разрешения? Ненавижу, когда оказываюсь такой трусливой.

Я пожимаю плечами.

- Не знаю. Возможно.

- Ну, если будешь делать, не размещай там мое имя, - он встает. - Пойду спать. Ты идешь наверх?

- Через минуту, - отвечаю я, пытаясь говорить настолько нормальным голосом, насколько возможно, когда меня ставит в тупик реакция Питера и злость, слышная за его словами. Знаю, что не должна удивляться тому, что сейчас выяснилось, но тем не менее.

- Не собираешься еще что-нибудь ломать, а?

- Например? Елочные украшения? - саркастично говорю я, глядя на ненаряженную елку. - Она даже не потрудилась нарядить эту штуку.

- Я только сегодня притащил елку домой, Рози, - говорит он. - Мама не должна делать все сама. Перестань быть чертовым ребенком.

Я хочу сказать ему, что не я одна веду себя как ребенок, но из-за Рождества я говорю, скрепя сердце:

- Вкусно пахнет.

- Может, завтра мы ее нарядим.

У меня нет желания завтра делать что-то вместе с мамой. Мой план, каким я вижу его сейчас - провести остаток выходных в своей комнате, первый раз, в жизни протестуя против наказания и обдумывая стратегию, как перенести оставшиеся два учебных дня до Рождества, чтобы мне не сломали ноги в качестве возмездия за испорченное веселье.

- Не ложись слишком поздно, - говорит он, и это звучит раздражающе по-родительски.