Признания разгневанной девушки

- Она пила? Там был алкоголь? - говорит мама, вскидывая руки.

- Мама! Прекрати! - требует Питер. Мама снова замолкает, но начинает ходить по комнате. Когда Питер начал разговаривать с мамой таким тоном? И когда я начну? - Роуз, что, черт возьми, случилось? - спрашивает он.

Я раздумываю, стоит ли сказать правду или нет, но понимаю, что врать просто нет смысла. Наутро весь город будет знать о случившемся.

- Стефани стало плохо, я забеспокоилась и позвонила 911. Думала, что она умирает. Приехала скорая с копами и испортили вечеринку...

- Я думала, ты сказала, что пойдешь к Трейси после дискотеки!

- Мы собирались пойти, но вместо этого оказались в отеле «Amore»...

- Что значит: «Мы оказались в отеле «Amore»? В четырнадцать лет ты не должна оказываться в сомнительном отеле! Ты понимаешь, что должна была приехать домой около часа назад? - кричит мама. Я уже готова заорать на нее в ответ, когда ее разъяренное выражение лица исчезает и сменяется слезами.

Мы с Питером ошарашенно смотрим друг на друга. Здесь происходит что-то странное - словно мы наблюдаем, как наша мама просыпается после полугодовой комы.

А потом я осознаю: именно это мы и наблюдаем. Она была в шоке с того момента, когда ей позвонили на следующий день после выпускного Питера.

Тот звонок был полной неожиданностью - наверно, так всегда и бывает. Даже если тот, кого ты любишь, сейчас на войне, ты не думаешь, что он умрет. Знаешь, что это возможно, но не веришь в это, когда два хорошо одетых солдата заходят в твою дверь и говорят, что человек, которого ты любишь, мертв.

Не то чтобы в семьях контрактных военнослужащих так происходило.

Эти хорошо одетые солдаты, которые заходят в дверь и несут плохие новости, посещают солдатские семьи только во всяких военных фильмах. Судя по всему, семьям контрактников просто звонят. Я по-прежнему понятия не имею, что за человек на другом конце провода говорил в тот день с мамой. Насколько мне известно, они сказали: «Ваш муж погиб. Извините», и бросили трубку. Меня это не удивляет - людей не волнует вклад контрактников в военные действия. Или даже - не то, что не волнует, они просто об этом не знают. Они не знают, что все эти люди, не солдаты, там пытаются сделать нормальную работу - например, что-то строить, водить грузовики и доставлять припасы в центр военных действий, но они даже не знают о том, как выжить в таких условиях.

Как бы то ни было, когда зазвонил телефон, мама взяла трубку, ее это шокировало, и она была в шоке до сих пор. До того, как ужас от возможности потерять одного из нас не вернул ее к жизни.

- Мам, - тихо сказал Питер, взяв ее за плечи. - Садись. - Он мягко подтолкнул ее к стулу. - С Роуз все хорошо. Она здесь. Ничего с ней не случилось. Видишь? - Он указал на меня. - С ней все хорошо.

Мама быстро окидывает меня взглядом с ног до головы, как будто ищет повреждения. Затем она делает несколько глубоких вдохов и вытирает глаза. Она уже начинает выглядеть смущенной, словно ей не стоило плакать перед нами.

- Где Стефани?

- Ее забрали на скорой в больницу.

- А Роберт?

- Не знаю, дома, наверно.

- Почему ты не знаешь, где он, Роуз? - спрашивает она, и ее тон снова означает, что я плохо обращаюсь с Робертом. Меня это бесит.

- Потому что мне не позволили больше там оставаться, чтобы увидеть, что с ним случилось. Офицер полиции хотел увезти меня оттуда, пока они не попытались меня убить.

- С чего бы они пытались?

- Из-за того, что она вызвала копов, который конфисковали весь алкоголь, - отвечает Питер, сделавший правильный вывод.

- Ты пила? - спрашивает она.

- Нет.

- Ты не пила, - повторяет она скептически.

- Зачем тогда спрашиваешь, если все равно не веришь тому, что я говорю? - огрызаюсь я.

Она встает со стула и указывает пальцем мне в лицо.

- Ты наказана, - говорит она, убийственно спокойная, все следы слез исчезли из ее голоса.

- Что? Почему? За то, что позвонила 911?

- За то, что пугаешь меня, приходя через час после твоего комендантского часа...

- Я опоздала всего на сорок пять минут! - говорю я, а в глубине меня начинает закипать гнев. Пока у меня поднимается температура, и здравый смысл уходит в отпуск, мне в голову приходит спокойная мысль: у меня нет панических атак - зато есть гневные атаки.

- ..и за ложь о том, куда ты пошла после танцев.

- Я не...

- Мы обсудим детали утром, - говорит она. Ее терапевтический голос уже вернулся на место, и трещины в ее внешнем образе снова были прочно заделаны.

- Мам, это несправедливо. Роуз сделала точно то, что ты... - начинает Питер. Я прерываю его, хватая первое, что попалось мне под руку, и, швыряя в стену, эффектно испортив заявление Питера о том, что я повела себя ответственно. Питер и мама нагибаются, когда праздничные M&Ms взлетают в воздух, и конфетница разбивается слева от ненаряженной новогодней елки, которая стоит в ведре с водой, прислоненная к стене. Звук бьющегося стекла и стучащих по полу M&Ms доставляет невероятное удовлетворение.

- Хватит. Это мой дом. Вы мои дети. Здесь я решаю. - Она захлопнула входную дверь, защелкнула замок и пошла наверх. В доме снова стало тихо.

Я поворачиваюсь к Питеру, который смотрит на меня как на постороннего человека. Похоже, сегодня мы оба не узнаем друг друга в определенные моменты.

- Господи, Роуз, когда ты начала кидаться всяким дерьмом? - Он идет на кухню и возвращается с совком для мусора.

- Я уберу это, - говорю я. Смущение медленно просачивается по моим венам, смягчая гнев.

- О, нет. Нет, не уберешь. Ты просто сядешь здесь и успокоишься, черт возьми. - Падаю на диван. Он молча убирает осколки в течение минуты, прежде чем сказать: - Мама сказала, что ты злишься на весь мир, но я не думал, что ты ведешь себя, как двухлетний ребенок.

- Да, ну, может быть, если бы ты приехал домой на День Благодарения, ты бы увидел это своими глазами.

Питер сметает в совок остатки мусора и поворачивается лицом ко мне.

- Брось, Роуз. Сейчас я здесь.

- И я должна быть благодарна за это?

- Благодарна? Нет. Но ты можешь быть счастлива - в конце концов, я счастлив, что с тобой увиделся.

Понятия не имею, что на это ответить. Я не «счастлива» видеть его и не «счастлива», что он дома, я лишь надеюсь отчитать его за то, что он бросил нас в День Благодарения.

- Я соскучился по твоему субботнему нытью о социальных несправедливостях старшей школы, - говорит он таким тоном, будто окончил школу много лет назад, а теперь, когда он в колледже, не может вспомнить, на что она похожа. - О, да, и еще спасибо, что отвечала на мои письма, - саркастично добавляет он.

- Ты козел, Питер, - такую реакцию я выбрала.

Я никогда, за всю свою жизнь, не разговаривала с братом подобным образом. И это отразилось на его лице.

- Я - кто? - спрашивает он, и это звучит более обиженно и удивленно, чем злобно. Ненавижу признавать, что его ошарашенный вид гасит весь мой напор. Какая же я неудачница.

- Ты слышал, - говорю я, уже менее уверенно, чем несколько секунд назад.

- Я только что спас твою задницу - ты вообще это понимаешь, а?

- Как ты спас мою задницу? Я наказана!

- Нет. Она просто чувствовала, что должна сказать это, но она знает, что ты сделала все правильно.

- Для меня это звучало не так, - говорю я.

- Все нормально, Роуз, просто скажи мне, что, черт возьми, с тобой не так. Давай разберемся с этим, сделаем все это праздничное дерьмо, и я смогу вернуться в школу.

Он положил совок на пол и сел на стул напротив меня.

- Ты действительно будешь действовать, как будто не знаешь, что именно не так?

- День Благодарения, верно?

Я просто не отвожу от него глаз. Насколько я вижу, его злость ослабляет нечто, что скрывается под поверхностью - возможно, это смущение или стыд. Мне становится легче, когда я это замечаю.

- Мне не хотелось быть здесь, Роуз.