Страница 28 из 41
Поскольку проблема уже перестала быть темой для обсуждения, тему можно было считать закрытой. К удивлению, проблема и в самом деле была своеобразным образом решена. Что характерно, никто из четверых не сваливал вину и не возлагал ответственность на других членов семьи за беспорядок в доме. Хоть в этом нашу семью можно было считать достаточно дружной.
Разумеется, я не считал нормальным сложившееся положение и не был доволен. Но спокойная, мирная жизнь предполагает следование сложившимся правилам, что, однако, не исключает возможности взять и сломать однажды всё. Так что в этом смысле мы, несмотря на всю нашу привычную безалаберность, вели спокойную, мирную жизнь.
В тот вечер Асаги вдруг обнаружила, что позавчера, в пятницу, забыла в школе коробочку для завтраков бэнто. Вспомнить о пропаже через несколько дней — это со стороны Асаги довольно быстрая реакция, если исходить из стандартов нашей семьи.
Жена высказала предположение, что коробочка старшей сестры Аканэ тоже где-то дома. Аканэ учится не в частной школе, где преподаю я, а в префектуральном учебном заведении, где, на удивление, есть не только киоск, но и столовая. Поэтому поступив туда после неполной средней школы она перестала брать с собой завтраки.
У Аканэ опять начался тик. Задрав подбородок и заведя глаза, она на какое-то время задумалась, вытянув верхнюю губу, а потом удовлетворённо кивнула сама себе и побежала в детскую комнату на втором этаже. Её не было в течение тридцати минут. Деревянный пол в детской комнате, как и всё другие помещения в доме, сплошь усыпан толстым слоем самых разнообразных предметов; там, не оставляя свободным ни одного квадратного миллиметра, соседствуют журналы, школьная форма, нижнее бельё, плеер для компакт-дисков, обертки от шоколада, куклы, плакаты, гигиенические прокладки и многое другое.
Аканэ, часто мигая глазами и поблёскивая белками, спустилась со второго этажа вниз: в руках она держала, как ценную букинистическую книгу, обернутую клетчатым носовым платком коробочку для завтрака.
Жена сказала:
— О-о… Проспала целых полтора года!..
В подобных случаях никто в этом доме никого не упрекает и никто ни над кем не насмехается. Слова жены «проспала целых полтора года» следовало понимать как констатацию факта: коробочка для завтрака, принесённая из школы и не вымытая, в течение года и шести месяцев пролежала в детской комнате, никем не замеченная и не открытая. Я думаю, что в её словах наряду с удивлением присутствовала лёгкая грусть, однако уверен, что это относилось всего лишь к месту и времени. Вопрос исчерпан — и не более того. Эдакая созерцательная задумчивость.
Если продолжить разговор о самой жене, то можно припомнить такой случай. Однажды она по невнимательности вместо футляра для палочек положила Асаги в коробку для завтраков телевизионный блок дистанционного управления. Да и я сам, и Аканэ, и Асаги в разное время допускали бесчисленное множество самых разнообразных промашек.
Аканэ бесстрашно предложила:
— А давайте откроем и посмотрим, что там!
Не дожидаясь нашей реакции, она поставила коробочку на середину стола и принялась разворачивать носовой платок. Всё четверо разместились вокруг стола. Из платка появилась небольшая чёрная пластиковая коробочка для завтраков с изображением мультипликационного Снуппи. Однако Аканэ никак не удавалось открыть плотно закрытую крышку. Коробочка должна была быть пустой, но, вопреки ожиданиям, крышка казалась не плоской, а несколько выпуклой, как будто под ней лежала приличная горка риса.
Асаги пошутила:
— Коробочке не нравится, что её открывают. Она стала девственницей!
Тогда за дело взялся я. Надавив указательным, средним и безымянным пальцами на нижнюю часть коробки, я с силой потянул вверх словно приросшую крышку. Асаги верещала у меня над ухом: «Ей же больно, больно»! И тут, издав какой-то слабый, словно застенчивый звук, крышка открылась. Одновременно из неё повалил дым, похожий на сухой пар. Это была сухая плесень.
Возбужденная появлением дыма, Асаги вскричала:
— Да это волшебная шкатулка из сказки! Мы всё теперь постареем на полтора года. Какой ужас!
Запах дыма оказался на удивление слабым и совсем не противным, он был похож на запах пересохшей пшеничной муки. В коробочке лежала маленькая круглая ёмкость из фольги, в которой, вероятно, когда-то был любимый дочерью зелёный горошек; кроме неё там была только плесень. Плесень в виде вертикально воткнутых в подушечку многочисленных блестящих иголочек. Но, едва мы открыли крышку, иголочки, словно обессилев, дружно осыпались, обратившись в прах. Не успели мы опомниться, как прах обратился в бледно-фиолетовый дым и окутал наши лица — а мы продолжали смотреть в коробку. Окутанные этим дымом, лица жены, Аканэ и Асаги светились мягкой улыбкой.
Через поднимавшийся струйкой дым был виден мясистый нос жены. Капельки пота на носу тоже впитали в себя сухую плесень. Я, конечно, никогда не говорил жене, но сейчас должен признаться, что женился я потому, что полагал, будто кончик её носа выделяет особую жидкость, характерную для добродушного человека. Однако впоследствии, уже женившись, я изменил своё мнение. Как оказалось, выделялась не жидкость доброты, а жидкость безалаберности и неорганизованности. Окутанный дымом плесени, я предался воспоминаниям.
Голоса цикад с каждым днём становились всё слабее, однако всё ещё звучали. Хулиганская надпись «RUBBISH» по-прежнему с неоновой яркостью светилась алым на серой стене дома. Мы не стали стирать надпись и не позвонили в полицию. Правда, однажды я даже нажал на нужные кнопки телефонного аппарата, но потом подумал, что у нас нет доказательств того, что надпись — дело рук байкеров из парка. Я решил, что беседа с полицией нанесет мне больший душевный урон, чем сама надпись — я ведь учитель. И отказался от звонка. Я и моя семья накопили большой опыт в оправдании ничегонеделания, когда мы оказывались перед выбором — да или нет.
В субботу, ровно через неделю после того, как Кастро съел цикад, я вернулся домой очень поздно, потому что готовил художественную выставку для школьного фестиваля культуры. В темноте я услышал кряканье селезня и нажал на звонок, размышляя о том, что кряканье стало намного бодрее. Открывая входную дверь, я практически столкнулся с выскочившей навстречу с карманным фонариком Асаги. Она прокричала: «Посмотри! Посмотри! Посмотри!»
В луче карманного фонарика я увидел белого-белого Кастро. Птица, которая всегда была перемазана собственным помётом, отчего её гузка, грудка и шея имели коричневатый оттенок, буквально преобразилась: сейчас она сверкала ослепительной белизной, и даже если бы не фонарик, её всё равно можно было бы различить в темноте благодаря яркому белому цвету.
Асаги возбуждённо сообщила:
— Он помыл Кастро. Это мужчина, о котором ты говорил, папа. Тот человек с цикадами. Да как чисто!
Значит, он опять приходил. В самом деле. Как я и предчувствовал. Дочь перевела луч фонарика на бассейн для селезня. В прозрачной воде оранжеватый свет фонаря слегка изгибался и подрагивал, освещая светло-зелёное пластиковое дно бассейна. Оказалось, что он не только сменил воду: почти до стерильной чистоты были отчищены от чёрной плесени стенки, волшебным образом исчезли налипшие на дно отруби и мох с внешней стороны бассейна.
С бетонного пола были аккуратно смыты прилипшие перышки, остатки птичьих экскрементов, а также червячки и слизни; на меня пахнуло свежей водой. Кроме того, незнакомец тщательно очистил от зелёного мха стены загончика. Луч карманного фонарика вновь осветил Кастро. Селезень преобразился, будто это была совершенно другая птица, по рождению и условиям вскармливания. Его кипенно-белые перья сверкали в свете фонаря, как облачение звезды эстрады; от этой белизны мне даже показалось, что ему немножко холодно.
Жена сообщила с таким воодушевлением, будто это её помыли:
— Он попросил нашего позволения вымыть селезня. Исключительно приятный, милый человек. Сказал, что его фамилия — Миками. Такой вежливый… Я не отказала ему. Асаги немного помогла. А он всё отмыл половой щёткой и щеткой для мытья посуды.