Страница 30 из 55
И сразу же каждое деревцо вокруг, каждый миртовый куст превратились во встрепенувшийся ужас. Все окуталось клубами удушливой пыли, все зазвенело, жалобно завыло, опрокинулось, завертелось ужасными смерчами и унеслось прочь. Самсут осталась одна, совсем одна, и тело ее тронули первые капли, и она опустилась в раскисшую от воды землю, уже не обращая внимания на ливший, как из ведра, дождь. Мимо с ревом покатились потоки, то кроваво-красные от пыльцы цветущих где-то деревьев, то белесые, как разбавленное молоко. Но когда она, опустив в поток руку, поднесла ее ко рту, губы ее ожгла горькая соль…
Она проснулась рано утро и снова совершенно разбитая. Габриэль еще спала, и тогда Самсут пришла в голову прекрасная идея — пройтись по улицам Парижа ранним-ранним утром, одной, почувствовав себя одновременно и королевой Марго, и Жанной де Бопертюи, и какой-нибудь графиней из Бальзака, и Гаврошем, и десятком героинь виденных ею французских фильмов. Она наскоро оделась и беззвучно выскользнула из квартиры. Встреча с Оливье Перельманом была назначена на десять утра, и времени у нее было предостаточно. Только уже отойдя от дома, она подумала, что одета совершенно не для деловой встречи и совершенно не накрашена. Но возвращаться означало испортить всю прогулку, и Самсут беспечно махнула рукой. Ну, не откажут же ей из-за этого в наследстве, если уж оно действительно ей полагается!
Еще прохладные улицы встретили ее той самой знаменитой сиренево-серой предутренней дымкой, о которой говорят все, кто побывал в Париже. И, вообще, здесь царили бесчисленные оттенки серого цвета, перетекающие от насыщенного темного мокрого асфальта до едва уловимого перламутра. И даже лица прохожих казались ей сейчас какими-то призрачными. Самсут бездумно шла мимо серо-зеленых оград, скользила взглядом по золотисто-сероватым фигуркам каких-то святых, рядом с которыми тени деревьев сливались с тенями от крестов. Юные уборщицы, поднимаясь на цыпочки и являя всем ухоженные ножки, мыли витрины, и все поголовно казались Самсут феями, стекла новых домов бликовали, и уже начинавшие появляться на порогах кафе официанты с их бабочками смущали Самсут откровенными взглядами…
Через пару часов упоительно-бессмысленного брожения по Парижу, совершенно потеряв ориентацию, Самсут почувствовала, что голодна, и уперлась взглядом в первое попавшееся кафе, около которого стояло всего три столика с ярко-красными скатертями. Тоже красные буквы над входом гласили «Au Pere Tranquille». Даже с ее скромным знанием французского Самсут поняла, что речь здесь идет об отце и о спокойствии. «Это, кажется, как раз для меня!» — рассмеялась она и села за крайний столик. Кроме нее, через столик, сидела еще девушка, в пушистом шарфе на плечах, но босиком и читала книжку. И столько в ней, в ее позе и грации, с какой она переворачивала страницы и почесывала одну ножку другой, было истинной естественности и беспечности, что Самсут вдруг успокоилась окончательно. «Будет то, что будет, судьбу не обманешь и не умолишь. А это утро мое и уже никто никогда не сможет у меня его отобрать», — улыбнулась Самсут, посмотрев на столик девушки, точно так же заказала кофе, маленькую бутылку минералки и бриоши с джемом и маслом.
Все было удивительно вкусно, и пока она завтракала, шальная мысль о том, что можно доесть и не идти ни к какому Перельману, а просто затеряться в этом городе, стать такой, как девушка напротив, и не лезть ни в какое наследство, не раз приходила ей в голову. Честно говоря, Самсут побаивалась этих сумасшедших денег и всего, что с ними связано. Как только дело доходило до какой-либо бухгалтерии, подсчетов и расчетов, она инстинктивно сворачивалась, словно улитка в своем домике. А ведь если на нее действительно свалится наследство, надо будет как-то с ним разбираться — налоги, пошлины, нотариусы…
«Бр-р-р! Но постойте! — Самсут даже не донесла до рта бриошь. — Ведь прямая-то наследница не я, а мама! Значит, и возиться со всем этим придется ей, а не мне! А уж Гала развернется на славу! Надо действительно срочно позвонить Каринке, чтобы та любыми способами искала связи со Ставищами — всяко это будет быстрее, чем все эти официальные пути».
По советской привычке Самсут решила, что сделать это надо непременно с какого-нибудь главпочтамта, как это всегда принято у нас, и уже собралась спросить официанта, где в Париже этот самый главный почтамт, но, поглядев на часы, увидела, что времени до встречи осталось совсем впритык. «Ладно, как только, так сразу, — решила она и побежала искать тот неведомый «Тур д'Аржан», в котором была назначена встреча.
В поисках его Самсут пришлось пройти все семь кругов ада, поскольку она произносила название так, что ни один француз не мог понять, что ей нужно, а ничего другого, кроме названия, она не знала. Она металась, как в западне по узким улочкам и проспектам, растрепанная, ненакрашенная, в футболке, уже подозрительно начинавшей пахнуть, и мятых льняных брючках. Наконец, над ней сжалился некий благообразный старичок в белоснежной кепке, путем долгих окольных вопросов понявший, что ей нужно, и даже сопроводивший ее до места.
Самсут порывисто чмокнула старика в одеколонную морщину на щеке и случайно увидела себя в стекле ближайшей витрины. Зрелище, на ее взгляд, было чудовищным, но Самсут вдруг почувствовала себя уже наследницей миллионного состояния, которой сам черт не брат, и нахально шагнула внутрь.
В вестибюле нервно расхаживал Шарен, в первое мгновение ее просто не узнавший.
— Мадам… — растерянно пробормотал он и повторил совсем уже жалобно. — Мадам… Вы… вы меня решили без ножа зарезать… Моя репутация, боже! Ведь завтра весь город начнет говорить, что Шарен обслуживает каких-то маргиналок!
— Глупости! — неожиданно веско одернула его Самсут. — Многие миллионеры как раз предпочитают одеваться, как придется, во всякую рвань, я сама читала. И, вообще, вам важна не я, а мои деньги. Вот и все, поэтому прекратите ныть!.. Ну, где ваш Оливье, или Перельман, или как там его еще? Ведите меня к нему!
Ошалевший от подобного натиска Шарен выругался себе под нос по-армянски, однако повел клиентку в заранее заказанный кабинет.
Навстречу им из-за столика поднялся сухонький, будто весь на шарнирах, господин с лисьей мордочкой. Он быстро окинул Самсут взглядом, но в отличие от Шарена, остался, кажется, вполне доволен. Многолетний опыт подсказывал ему, что, если клиент может позволить себе явиться в таком виде в такое место, да еще и опоздать, дело с ним иметь не только можно, но и нужно. Он быстро склонился над рукой Самсут и будто клюнул ее носом.
— Чрезвычайно рад видеть вас, мадам Головина, — прошуршал он на безупречном английском. — Или предпочитаете разговор на каком-либо другом европейском языке? Может быть, испанский?
— О, нет, благодарю, английский меня вполне устраивает, — как можно более светски произнесла Самсут, окончательно укрепляясь в роли миллионерши с причудами и непринужденно села в кресло. — Я прошу вас изложить ваши соображения как можно лаконичнее — у меня мало времени.
Шарен, наблюдая за своей столь неожиданно изменившейся клиенткой, все никак не мог взять себя в руки и даже забыл поджать нижнюю губу.
— …А вы, что же, мсье Шарен, садитесь, без вас я, как без рук, — ослепительно улыбнулась ему Самсут и почесала сандалией лодыжку точно так же, как делала это девушка в кафе. Губа у Шарена отвисла еще больше.
Насладившись триумфом, хотя внутренне и обмирала от своей наглости, Самсут, наконец, дала мужчинам заговорить. Из всех хитросплетений их заковыристых фраз и юридических терминов, которыми наперебой щеголяли адвокаты, она поняла лишь то, что наследство у ее блудного дедушки колоссальное, не один, не два, а много миллионов, и что они с матерью действительно являются единственными наследницами, поскольку злополучный граф де Рец уже давно признан ограниченно дее- и правоспособным по многим причинам, в том числе и из-за своей засвидетельствованной врачами психопатии. Самсут попыталась представить себе этого несчастного подагрика, который, как в романах Бальзака, дотягивает свою неудачную жизнь где-нибудь в разоренном поместье в Оверни или Руссильоне — и ей даже стало его жалко.