Страница 200 из 213
- Ты – хитрый змей! – сквозь улыбку, больше похожую на звериный оскал, прошипела ему Тайра, поднимаясь и отряхивая песок с юбчонки и бедер.
- Польщен. Спасибо, - в тон ей ответил король Южного королевства…
* * *
Брат Копус хрюкнул, вздрогнул и проснулся, оторвал взлохмаченную голову от книги и тут же начал спешно вытирать темные кожаные страницы, которые на время стали для него подушкой. Оказывается, парень спал и пускал слюни. Слюни на записи, которым было больше двухсот лет. За такую «наглость» Копусу могли полпальца, даже целый палец отрезать. Как это неприятно и больно, парень знал: у него уже не было одного мизинца на левой руке – оттяпали тогда, когда из-за его неосторожности в читальне начался пожар.
Звук, разбудивший Копуса, повторился, и юноша услышал, как заскрипела тяжелая дверь его кельи – в проеме показался высокий, большеглазый брат Лив в ярком, черно-алом балахоне, украшенном серебряными брошками.
- Копус! Ты слышал, брат Копус? Крупорский колокол звонил, – певучим голосом сообщил Лив. – Бросай свою книгу – иди к отцу Зинусу.
- Разве он меня звал? – поинтересовался Копус, засовывая книгу в выдвижной ящик стола.
- Не звал. Но позовет, - хмыкнул Лив. – Кого ж звать, как не тебя? Ты пойдешь вниз, к Крупоре.
- Почему ж я? Я в прошлый раз ходил и в позапрошлый. Теперь кто-то другой идти должен. Может, даже ты.
- Я? – Лив искренне рассмеялся, сверкая великолепными зубами. – Ну, ты и шутник, брат Копус. Хочешь, чтоб я от смеха живот порвал? Конечно, ты пойдешь. Кем же еще рисковать, как не тобой, балдавешка? – и помахал туда-сюда концами своего пояса, затканного серебряными цветами, словно подразнил парня.
Копус в мыслях пожелал красавчику Ливу приболеть чем-нибудь вроде оспы, чтоб хворь как следует попортила ему гладкое пригожее личико. Но только в мыслях пожелал. Говорить что-то, неприятное для любимчика отца Зинуса, Копус не смел – боялся уже не только за пальцы, а за голову. Он помнил, что сделали с братом Аекусом, когда тот ударил в ухо Лива, говорившего гадости про мать Аекуса. Капнули ему в воду для умывания сока из корней травы сусы. Аекус умылся, и кожа слезла прочь с его лица и рук. Умер Аекус, в страшных мучениях. Копус не желал себе ни такого, ни чего-либо подобного.
- С другой стороны, оно и неплохо – вновь сходить к Крупоре, - сказал Копус Ливу и взял в руки кувшин с водой – хотел напиться. – Лишний раз из пещер этих выберусь, на горы, на долину посмотрю.
- Ну-ну, - хмыкнул Лив, приподняв изящную каштановую бровь.
«Красивая тварь», - подумал Копус и вновь дернулся – из зева переговорной шахты в его келью ворвался низкий голос отца Зинуса:
- Копус! Ко мне! Живо!
Лив опять засмеялся, громко и нагло. И опять засияли его крупные белые зубы, очень похожие на жемчуг. Показав неудачнику Копусу язык и неприличный знак пальцами, белолицый красавец выбежал вон.
«Когда-нибудь я выбью ему его зубы и сделаю из них себе ожерелье», - размечтался Копус, поспешно заматывая вокруг своего серого балахона льняной пояс с подвесками-оберегами из бирюзы.
По темному узкому коридору он бежал, сложив руки на груди и низко опустив голову. Ему не хотелось видеть никого из остальных братьев, а те уже выходили из своих келий и переговаривались – их тоже привлек звон крупорского колокола. Обычно, когда Копус поднимал глаза на кого-нибудь, то сразу нарывался на насмешку или оскорбление или просто на недобрый взгляд. Почему-то каждый в братстве почитал своим долгом уколоть Копуса. Может, потому, что небо обделило парня приятной внешностью?
Был Копус высоким, худым и костлявым, и оттого двигался неуклюже. Ходил так, словно его тяготили собственные руки. Потому он почти всегда складывал их крестом на груди. Голова у Копуса была большой, с выпуклым затылком, на котором вихрились темные, курчавые волосы, и держалась на тонкой длинной шее с далеко выдающимся кадыком, который часто двигался вверх-вниз – из-за того, что часто приходилось парню судорожно сглатывать слюну. Глаза его – небольшие, темно-синие, запрятанные далеко под брови – плохо видели. Щурился Копус и от этого напоминал глупого крота.
Он не удивлялся тому, что до сих пор жив и до сих пор в братьях, а не в рабах или не отдан на корм пещерным кабанам. Спасибо надо было говорить мастеру Ахмару: тот признал Копуса своим сыном, когда парню исполнилось три года. Это значило многое: например, Копусу позволили жить, не оскопили и разрешили изучать тайны растений и минералов. Хотя, и не понимал парень: для чего столь много знать, если нельзя все это применять. Но мастер Ахмар говорил ему:
- Главное не в том, чтоб пользоваться тайными знаниями. Главное – в том, чтоб сохранить их в себе и передать другим. Возможно, другим оно и понадобится. У каждого своя судьба: кто-то носит в себе знания, кто-то ими пользуется.
С одной стороны все это звучало весьма разумно. А с другой – чувствовал Копус, что в чем-то отец ошибается. Чего-то не хватало его рассуждениям для полноты картины.
Иногда Копус работал в садах и видел, что безжалостно обрезают садовники те деревья, что не дают плодов или дают, но мало. Вроде красивое, крепкое дерево, а, сколько ни поливай, ни окапывай – скупится на урожай, словно все в себе держит, не желает делиться соками. Тогда говорит свое слово нож садовника – режет скупые ветки, оставляет один искалеченный прут. И надо же – прут этот через год приносит хороший урожай, словно дите, воспитанное розгою, прекращает капризы и шкоды, берется за разум и ведет себя пристойно.
Рассказал как-то Окпус о наблюдениях своих мастеру Ахмару. Тот подумал, нахмурив белые брови, и ответил:
- То дерево тупое, неразумное. От него урожая мы ждем ежегодно. Ты что же? Думаешь, что и наши знания должны так часто применятся? Мир развалиться может, если мы свои знания людям принесем. Если каждый овладеет знанием ядов – кто поручится, что не станет уничтожать он всякого, кто неприятность доставит, даже самую мелкую? Толкнет кто такого на рынке – и что ж, травить за это? А ведь люди таковы. Убить могут за ничтожное. Даже без причины могут убить. Только потому, что ты им не понравился…
И Копус согласился с отцом. Его самого братья не любили просто потому, что не нравилось им узкое, рябоватое лицо парня, его глубоко сидящие глаза, вечно сгорбленная спина. Но разве не от того она сгорбилась, что слишком часто тычки получала…
Юноша остановился у дверей в келью отца Зинуса, поправил перекосившийся от быстрого бега балахон, пригладил взлохмаченные волосы, которые давно не встречались с гребнем – давно плюнул их хозяин на такое дело, как причесывание.
Более-менее «прихорошившись», Копус вошел в келью, стараясь не шлепать по камням босыми ногами. Ступни у него были длинными и узкими, как и ладони.