Страница 21 из 55
Костя промолчал, подавленный логикой и аргументами собеседника.
– А хотите, я вам цифры приведу? – неожиданно оживился Хлыстов, и Костя исподлобья посмотрел на майора.
– Ну.
– В соседнем отделении милиции за последние два месяца произошло два изнасилования и три попытки изнасилования. Во всех случаях виновные – гастарбайтеры из солнечных республик. Было зарегистрировано четырнадцать угонов личного автотранспорта – за всеми, по оперативным сведениям, стоит преступная этническая группировка, возглавляемая неким Муратом. Кстати, Мурат на свободе – у него хорошие связи наверху. Свои, видать, помогают. А вот еще. Три убийства с попыткой ограбления – снова гастарбайтеры. И десяток грабежей – четыре раскрыто, в трех из четырех случаев, группой руководил гастролер с Кавказа Левон Галикян. И только в одном случае – наш, да и то украинец, тоже гастролер. Я уже молчу про многочисленные драки в этом их гадюшнике-ресторане. В соседнем районе люди вообще на улицы не выходят, девушек по вечерам встречают и провожают, как под конвоем, про местные кафе можете забыть – там полным-полно всякой нечисти. Впору комендантский час вводить. А в нашем районе за то же время – девять поджогов. Все – личного автотранспорта и один поджог киоска. Причем заявления только по ларьку и одной машине. То есть, считай, всего два. И одно убийство. Убийцу, кстати, я вам на блюдечке поднести готов. И всё. У нас район по показателям лучший в Москве, а то и во всей России. Но, конечно! Оганесяна убили, так теперь все ФСБ сюда слетелось. Беда! Драма! Страшный район! Не ходите, дети, в Африку гулять.
– А сотни людей, вынужденных поменять квартиры и переехать в другие районы, причем с потерей денег? А бизнес, который был брошен? А дороги, которые ваши тимуровцы блокируют так, что трасса, по которой шло сообщение в северо-восточном направлении, практически пустует?
– Ай, – махнул с досадой Хлыстов. – Что за бред? Никто ничего не блокирует, люди слухи распускают и едут в объезд – их проблемы. А насчет уехавших, обменявших свои квартиры и так далее я так скажу. Состава преступления здесь нет, никто из переехавших заявления не подавал. А вот если бы они не уехали.
– То что?
– То тогда бы… возможно, наш район по показателям не лучший, а худший бы был.
– Ага. Значит, остались только белые и пушистые, а черные и злые уехали.
– Ну зачем так-то? У нас просто все на виду. Камеры слежения, вон, на каждом доме висят.
– Кстати, о камерах, – перебил майора Костя. – Это чья инициатива?
– Людей, – удивленно развел руками Хлыстов. – У нас все дома в районе на самоуправлении – их право.
– Ну хорошо. Если на каждом доме висит по нескольку видеокамер, они должны были что-то зафиксировать. Движение Оганесяна по району, подтверждение или опровержение слов свидетелей и так далее. Но к делу эти съемки не приобщены. Почему?
– Мы пытались, – несколько театрально развел руками Хлыстов, – но оказалось, что через три дня все пленки уже были стерты. Они не хранят видеозаписи больше двух дней. Ну плюс-минус.
– Кто это «они»?
– Люди.
– Опять какие-то «люди», – раздраженно замотал головой Костя. – Что ж вы так неоперативно?
– А кто этим должен заниматься? – разозлился Хлыстов. – У меня в подчинении четыре человека. Один до сих пор на больничном, другого перевели в соседнее отделение, кстати, не по моей инициативе. А у меня не сто рук, чтобы всем заниматься. Можете порасспрашивать, сколько раз я просил увеличить наш штат. Меня только «завтраками» кормили. Тем более тут на следующий день после убийства столько ваших поналетело, дело у нас отобрали и уехали. Так два дня и прошло.
Костя резко потер лицо ладонями рук. «Как ящерицу ловлю, – подумал он с раздражением, – хватаешь ее за хвост, а она хвост отбрасывает и убегает».
– А по мелочам, – продолжил после паузы Хлыстов, – ну да, конечно, что-то имеем, врать не буду, но если у нас кто-то что-то и совершит, ну там убийство или грабеж, его жители сами выкинут из района, а из нашего района никто уезжать не хочет. А черные… черным туда и дорога, плюс-минус.
– Ясно. А что делал Оганесян до похода в кино?
– А это вы у его жены спросите.
– Она говорит, что отлучался на полчаса. А где он был эти полчаса, никто не знает.
– А шофер?
– Шофера он позже вызвал.
– Не знаю, – замотал головой Хлыстов и, закашляв, потянулся к новой сигарете. – Дело уже у вас. Вы и разбирайтесь. Если нужна какая-то конкретная помощь, говорите. А если нет, так нечего воду в ступе толочь.
«С тобой любой разговор – вода в ступе», – подумал Костя и встал из-за стола.
– Ладно, – кинул он не столько майору, сколько самому себе. – Счастливо оставаться.
– Счастливо, – отозвался эхом хозяин кабинета, не вставая.
Открыв дверь в коридор, Костя обернулся.
Хлыстов смотрел ему вслед. В его стеклянных глазах отражался сизый сигаретный дым.
XV
Всю жизнь Костя во что-то играл. Это было такое же неотъемлемое свойство его натуры, как у некоторых врожденный слух или, скажем, склонность к точным наукам. Но если каждый ребенок в той или иной степени склонен к непоседливости, любопытству и исполнению всяких нелепых ритуалов, то у Кости это принимало гипертрофированные формы. Он не мог просто принимать ванну – он должен был вообразить, что он подводник, или Робинзон Крузо, или кладоискатель. Он не мог просто идти в школу – он шел, петляя между деревьями, изображая то бандита, уходящего от погони, то разведчика, который направляется на конспиративную квартиру. В этом случае он начинал считать деревья по дороге в школу. Если деревьев было четное число, все нормально, если нечетное – явка провалена. Если пил чай с лимоном, то не просто сыпал сахар в чашку, а обязательно медленно и по возможности равномерно насыпая сахарный песок на плавающий кружок лимона, чтобы тот не перевернулся, а пошел на дно под грузом сахара (это ему, правда, никогда не удавалось). Если ел суп, то в тарелке у него происходили какие-то морские баталии – горох воевал с картошкой, лук с морковкой. Если ехал в метро, высчитывал, от какой до какой станции самый длинный путь. Если ехал по эскалатору, считал лампы. Если в магазине платил мелочью, делал это медленно-медленно, проверяя, как скоро потеряет терпение продавец или кто-то из очереди. Как-то в детстве мама повела его в Третьяковскую галерею, где он увидел картину «Купчиха за чаем». Дородная купчиха держала в мясистых пальчиках блюдце с чаем, из которого, видимо, и собиралась сделать очередной глоток. Картина произвела большое впечатление на Костю. Вскоре он пил чай только из блюдца. Чай, конечно, периодически, проливался на стол, образуя на скатерти светло-коричневую лужу. Но ни замечания мамы, ни редкие окрики отца не могли сбить Костю с намеченного пути – он пил теперь только из блюдца. И хотя через год он от этой привычки отказался (точнее, сказать, эта игра ему надоела), он нисколько не сожалел о пролитом чае, испорченных скатертях и нервах, потраченных на пререкания с родителями. Потому что было важно. Именно она, эта с детства шлифуемая азартность, позволила Косте позже вписаться в спецподразделение ФСБ. Жизнь должна быть интересной, иначе зачем жить? Костя знал только одного человека, которому эта сентенция была близка, как и ему самому. Это был Разбирин. Возможно, именно поэтому подполковник и приблизил к себе в свое время Костю. Он напоминал Разбирину его самого. Хотя дело было просто в том, что Разбирин когда-то дружил с Костиным отцом, оттого и отношения Кости с подполковником были похожи скорее на родственные.
Но азарт не противоречил рассудительности. Это было удивительное свойство Кости – никогда не перегибать палку: контролировать азартность, но и не доводить рассудительность до абстрактного рефлектирования. Или, как говаривал друг Разбирина генерал Кашин, выбор правильного оружия – половина успеха. Костя всегда выбирал правильное оружие. Единственный прокол вышел, когда он оказался в Чечне. Сначала мешала наивность, потом какое-то внутреннее нежелание признавать, что, покуда он играет в войну, точнее, в свои представления о войне, вокруг идет на редкость кровавая и бесцеремонная игра, в которой его азартность очень даже умело используется в личных и далеко не благородных целях. После этого Костя как-то сник, а на душе остался кислый осадок, который до сих пор напоминал Косте о его былой наивности.