Страница 25 из 37
Наше пребывание в клубе я описывать не буду, поскольку ничего значительного с нами там не произошло, — разве что среди посетителей обнаружился человек, выдававший себя за Степанцова. Подобный казус мог бы нас только посмешить, однако самозванец непрерывно читал барышням стихи нашего товарища, — точнее, какое-то безобразное месиво из отдельных четверостиший, строк и слов, подобранных по собственному дурацкому разумению. Некоторое время Вадим ежился, кривился и стонал, а затем не выдержал и по мобильному телефону сообщил Евгению о происходящем. Евгений появился почти мгновенно — на лице его явственно читалось недовольство, поскольку его оторвали от важного дела, — схватил самозванца за шкирку и без всяких объяснений поволок в туалет. Сделано это было так ловко, что плагиатор не сумел оказать сопротивления, хотя отличался могучим телосложением, из-за которого мы и не рискнули с ним связываться, решив прибегнуть к редакторской правке нашей жизни. Поскольку Евгений в тот момент пребывал не в лучшем настроении, самозванца, как мне известно, с тех пор больше никто не видел. И это очень хорошо, ибо подобные типы позорят благородное сообщество поклонников нашего таланта. После расправы, совершившейся так быстро, что посетители ничего не заметили, нас больше никто не беспокоил, а нам только того и надо было — спокойно обменяться впечатлениями от пережитого, выпить водки, дабы снять стресс, и разъехаться по домам на отдых, договорившись наутро встретиться в районе руин.
Я приехал на место встречи первым, однако без друзей не решался постучать в обшарпанную дверь дворницкой, подозревая, что за ней творится нечто страшное. Пошевелив ногой груду хлама, я обнаружил, что бандиты не позаботились вывезти своих мертвецов, — впрочем, зная бандитов, я и не ожидал от них особой заботы о погибших подельниках. Когда друзья присоединились ко мне, я нажал на кнопку звонка, и вскоре Евгений открыл нам дверь. Глаза у него были красные, небритость подчеркивалась бледностью, одежду его составляли только майка и линялые тренировочные штаны. Нас поразил его осипший голос. "Вы не простыли?" — участливо осведомился Григорьев. "Нет, просто всю ночь колол этого гада, — непонятно ответил Евгений. — Упорный попался, я до сих пор еще не закончил". Мы переглянулись, озадаченно пожали плечами и затопали вслед за Евгением вниз по лестнице. Атаман со страхом и ненавистью взирал на нас со своей койки. Мне бросилось в глаза огромное количество книг, разбросанных вокруг койки на полу. Вглядевшись, я обнаружил, что всё это книги известных и модных поэтов. Евгений с садистской ухмылкой уселся на стул и раскрыл том Бродского. "Не надо, командир! — забился на койке бандит. — Не надо, будь человеком!" — "Тогда говори: узнаешь этих пацанов?! — грозно рявкнул Евгений. — Кому еще их заказали, кроме тебя? Говори, урод — кому?!" — "Не могу, командир, — заплакал бандит. — Меня ж замочат… И честь пацанская опять же…" — "Честь, говоришь? Ну-ну", — зловеще усмехнулся Евгений и с интонациями опереточного злодея начал читать:
Если кончу дни под крылом голубки, что вполне реально, раз мясорубки становятся роскошью малых наций — после множества комбинаций Марс перемещается ближе к пальмам; а сам я мухи не трону пальцем даже в ее апогей, в июле — словом, если я не умру от пули, если умру в постели, в пижаме, ибо принадлежу к великой державе…" и т. д.Некоторое время бандит лежал неподвижно, со страдальческим видом глядя в потолок. Затем по его телу начали пробегать судороги, конечности его стали подергиваться, он принялся корчить страшные рожи и скрежетать зубами. Несколько минут он из последних сил крепился, чтобы не закричать, и лишь сдавленное мычание вырывалось из его сжатых уст. Но вскоре его терпение иссякло, и он заметался по койке с дикими воплями: "Не могу! Не могу, командир! Не надо! А-а-а!" Евгений незаметно включил магнитофон, продолживший с нужного места читать то же произведение, а сам повернулся к нам и объяснил вполголоса: "Это новый способ пытки, разработанный спецслужбами. Там обратили внимание на раздражающее действие современной поэзии — когда человек слышит вроде бы знакомые слова и словосочетания, однако они намеренно скомпонованы автором так, что понимания не наступает. Мозг пытаемого раздражается, однако это раздражение не ведет ни к чему полезному, не создавая ни чувств, ни образов, и потому вскоре приобретает болезненный характер. Иначе говоря, раздражение, выработанное мозгом, обращается не вовне, в сферу эмоций или сознания, а как бы вспять, на сам мозг, на его клетки. Примерно то же происходит, когда голодной собаке суют под нос кусок мяса и тут же его убирают, повторяя это многократно: всякий раз выделяется желудочный сок, который вскоре проест язву в стенках желудка. Поэтому люди, боясь за свое здоровье, просто не читают тех поэтов, которые скрывают за темнотой и непонятностью недостаток дарования. Однако наш клиент, к счастью, лишен возможности выбора…" К этому моменту бандит своим ревом уже окончательно заглушил магнитофон и сделал дальнейшую беседу невозможной. Мы брезгливо смотрели на его корчи и метания. Когда стихотворение кончилось, негодяй с пеной на губах бессильно раскинулся на матрасе, однако магнитофон тут же приступил к другому произведению того же автора:
Когда ты вспомнишь обо мне в краю чужом — хоть эта фраза всего лишь вымысел, а не пророчество, о чем для глаза, вооруженного слезой, не может быть и речи — даты из омута такой лесой не вытащишь, — итак, когда ты за тридевять земель и за морями, в форме эпилога (хоть повторяю, что слеза, за исключением былого, все уменьшает) обо мне вспомянешь все-таки в то Лето Господне и вздохнешь — о, не вздыхай! — обозревая это количество морей, полей, разбросанных меж нами, ты не заметишь, что толпу нулей возглавила сама…И так далее. Бандита вновь начало ломать не на шутку. Он орал, с ненавистью глядя на Евгения: "Какое лето?! Какая, на хуй, толпа нулей?! Скажи, командир! Объясни, гад, будь человеком! Я ж помру сейчас!" — "Наличие внешне знакомых, но недоступных пониманию смысловых фигур производит особенно раздражающее и мучительное воздействие на объект, отсюда и эти просьбы, нелепые на первый взгляд, — сухо прокомментировал Евгений, выключил магнитофон и спросил бандита: — Ну, кому еще их заказали?" Мерзавец начал торопливо сыпать именами, кличками и адресами — Евгений еле успел включить магнитофон на запись. "Кто заказчик? Кому и куда ты сообщишь о выполнении заказа?" Бандит молчал, шевеля губами, глаза его бегали по стенам и потолку. "Чего молчишь? Может, Вознесенского хочешь послушать? Или Парщикова? А?" — спросил Евгений вкрадчиво. Бандита словно током подбросило на койке. "Погоди! — завопил он. — Ты что, фашист? Я ж колюсь!" И он назвал имя клеврета сверхпрезидента, которое мы уже слышали при сходных обстоятельствах в городе N. "А ты меня не обманываешь? Доверяй, но проверяй", — рассудительно произнес Евгений и включил магнитофон. <<Иван Жданов, "Орнамент">>,- раздался бесстрастный голос из динамика, и полились стихи: