Страница 33 из 80
Юную принцессу Маслову братья рьяно оберегали. Даже не просто оберегали, но почти поклонялись. Если девочка находилась в их компании, парни безукоризненно выполняли все ее пожелания и вообще охотно становились вершителями ее прихотей. Точнее, почти все, потому что Петька и сам был личностью авторитарной, и подчиняться не любил в принципе, а в ситуации, когда братья оставались без сестры, даже старший Тихон не противился воле Петра.
Весной 1972-го сыновья Масловы стали самой надоедливой головной болью участкового Полищука. Петька отчаянно умнел, причем в криминальном уклоне, — в нем все отчетливее проявлялись хитрость и изворотливость, которые прекрасно уживались с внутренней выдержкой и здравым смыслом, а его братья шли за ним сплоченной фалангой Леонидовских спартанцев. Ничего особо ужасного они не делали, носились с гиканьем по городу, воображая себя «неуловимыми мстителями», а когда им это надоедало, могли разбить в гастрономе витрину и стырить пару ящиков конфет, чтобы потом раздавать их лояльно настроенной к ним детворе. Нелояльных же карапузов и подростков Масловы частенько мутузили. В этом уже просматривалась некоторое стремление к их собственному социальному порядку, но чтобы это понять требовался анализ, на который участковый Полищук был неспособен, а потому Казимир Григорьевич простодушно полагал, что проказы братьев Масловых — обычная подростковая жажда «выпучиться». К тому же участковый Полищук в отрочестве и сам не сильно от Петьки отличался, только теперь память об этом радости ему, отчего-то, не доставляла.
— Ничего, — успокаивал себя участковый. — Школу закончат (дай бы бог), в армию сходят, я их к себе на службу возьму. Дурь их в мирное дело направлю.
Такими вот были братья Масловы на момент, когда весенним солнечным днем 1972-го года они решили разыскать странного парнишку, о котором по подворотням Красного ходили толи слухи, толи сказки, и самостоятельно выяснить, что это за прыщ такой на теле Масловских угодий образовался. Что безотлагательно и сделали.
Никодим, наслышанный о подвигах бесшабашных братьев, с любопытством рассматривал перегородивших ему дорогу парней, затем поинтересовался, что вызвало их интерес к его скромной персоне. Манера разговора Никодима была скорее литературной, слишком вычурной для неизбалованных образованием подростков, а потому звучала как оскорбление, ведь в стране советов рабочему классу полагалось презирать пережитки буржуазии, в данном случае — культуру.
— Во загибает! — высказался Демьян Маслов и сплюнул.
— Так ты у нас барских кровей, что ли? — с нажимом спросил Петя и сделал шаг вперед.
Впрочем, воинственность Петьки была скорее напускная, на самом же деле он испытывал неуверенность и даже легкий испуг. Он смотрел на своего потенциального противника и чувствовал в нем притаившуюся силу, что-то подобное он иногда испытывал в присутствии сестры, только теперь это ощущение было в десятки раз сильнее. Но Петр был рожден настоящим лидером, он взял себя в руки и заставил взглянуть Никодиму в глаза, по опыту зная, что его прямого взгляда часто бывает достаточно, чтобы противник понял, кто тут главный. Секунду спустя Петя, чувствуя, как бешено колотится сердце, и понимая, что эту дуэль безнадежно проиграл, уже готов был кинуться на противника с кулаками, дабы кровью смыть позор поражения. Но Никодим вдруг улыбнулся, спокойно спросил:
— Ты когда-нибудь ел апельсины?
Вопрос обескуражил Петю, потому что в контекст происходящего совершенно не вписывался, да и вообще звучал глупо. Ну откуда в Красном апельсины?! Да и что это вообще такое?
— Ты что ли ел?! — со злостью выкрикнул Петр, думая, что если этот выскочка собрался хвастаться тем, что пробовал буржуйские лакомства, он его точно проучит.
— Нет, — по-прежнему спокойно ответил Никодим. — Так же, как и ты, я никогда не ел апельсин. Даже в руках не держал. Знаю, что он сочный, сладкий, с особой своей кислинкой, которую ни с чем не спутаешь, и еще чудесно пахнет. Я читал об этом. И еще я почти уверен, что никто из здесь присутствующих никогда в жизни этот удивительный фрукт не попробует. Но апельсины в наш город иногда привозят. Да и вообще много чего привозят. Только не для того, чтобы продавать в магазине — все это оседает в кладовых директора завода и его приближенных.
Братья Масловы переглянулись.
— Откуда знаешь? — все еще с напряжением спросил Петр.
— Видел, как Маша Огрехина ела этот самый апельсин. Знаешь ее? Это дочь директора завода.
Братья снова переглянулись, на этот раз их взгляды были многозначительнее. Напряжение в миг развеялось. Никодим указывал парням новое направление действия, давая понять, что стырить ящик конфет в гастрономе — это детские забавы, а вот стащить невиданные лакомства из-под носа городских шишек — это уже достойно уважения, потому как есть в этом что-то робингудовское, что-то благородное, типа маленькой революции, дающей право отнять «наворованное» у богатых, и поделить между «неимущими». Но и это еще не все. Из монолога Никодима следовало, что, несмотря на его вычурную речь, он все равно находился по их сторону баррикады, и радости сильных мира сего ему, как и братьям Масловым, заказаны. Нет смысла Масловым с Никодимом враждовать, — вот что читалось между строк Никодимовского выступления, и этот подтекст братья Масловы уловили и приняли. Таким вот образом, в противовес библейскому яблоку раздора, Никодим изобрел апельсин примирения.
— А ты ничо так парняга, — похвалил Никодима Петька и даже подмигнул ему. — Соображаешь.
И под занавес благополучного разрешения ситуации, из-за плеча Тихона выпорхнула Юленька и поспешно схватила Петьку за руку, словно хотела удержать брата от безрассудного шага. Девочка выглядела запыхавшейся, должно быть, в поисках братьев, долго бежала.
— Да чего ты, все путем, — добродушно произнес Петр. В его словах чувствовалась едва заметное смущение.
Никодим, уже собравшийся было проститься и держать путь дальше, задержался и внимательно девочку рассмотрел. Юленька же в свою очередь замерла и чуть заметно вытянула в сторону Никодима шею, словно прислушивалась или принюхивалась. Так они обоняли друг друга несколько секунд, затем Никодим задумчиво произнес:
— Для слепой, ты прекрасно ориентируешься в пространстве.
Братья взволновано оглянулись по сторонам, словно опасались, что слова Никодима кто-то не услышал. Никодим заметил их волнение, успокоил:
— Я не знаю, зачем вы храните это в тайне, но в любом случае — это не мое дело. Чужых тайн я не разглашаю, можете не тревожиться на этот счет. А теперь, товарищи, мне пора. Приятно было побеседовать.
Братья расступились, пропуская Никодима, и когда он отошел метров на десять, его догнал окрик Петьки:
— Никодим? Так тебя звать?
— Да.
— Еще свидимся.
Вместо ответа Никодим, не оглядываясь, отдал рукой салют.
— Он так говорит чудно, словно книжку читает, — тихо произнесла Юля, провожая Никодима невидящими глазами.
Одиннадцать лет спустя Юля, словно возвращая моральный долг, тоже разгадает один секрет Никодима, но уже сейчас она чувствовала, что этот мальчик, который пахнет сразу водой, землей и пламенем, — чем-то древним, словно само время материализовалось в юное человеческое тело, сыграет в ее жизни важную, а может и роковую, роль. Но своими соображениями девочка с братьями делиться не стала, по опыту зная, что они хоть и самые близкие ей люди, все равно ее не поймут, и только навязчивее станет их опека, потому что, как бы братья не храбрились-хорохорились, врожденное чутье Юлии, усиленное к тому же слепотой, пугало их.
Петьке же было не до анализа Никодимовой потусторонности, — его хваткий ум человека действия сконцентрировал внимание на том, как именно распорядиться новой и ценной информацией, то есть Петр был занят куда более реалистичными вещами, чем те, которые себе мыслила его сестра. И мыслил эти вещи Петя достаточно продуктивно. Уже месяц спустя, вязкой июльской ночью, тихой и черной, как вода в колодце, четыре тени перепорхнули ограду железнодорожного тупика, где в одиночестве спал отцепной вагон. Братья Масловы без единого звука вскрыли замок, и также бесшумно переправили через ограду два ящика сырокопченой колбасы, три лотка с огромными головами голландского сыра, четыре трехкилограммовых брикета весового шоколада, два ящика какой-то неслыханной рыбы Толстолобик в консервах, ящик винограда, три мешка гречневой крупы, бутыль подсолнечного масла, ящик лимонов, пятнадцать бутылок марочного армянского коньяка (хотя алкоголь пока еще не употребляли), и три больших картонки с апельсинами. Харчей в вагоне было намного больше, но жадность никогда не диктовала Петьке условия, к тому же, две припаркованные за забором тележки нагрузили с горой. Для своего возраста братья действовали профессионально, — сон дремавшего в сторожевой будке пожилого сторожа ничем потревожен не был.