Страница 62 из 70
На месте лавочки, где сидел Андрей, осталась лишь глубокая воронка. Куски раздолбанного асфальта, деревянные щитки, тысячи осколков битого стекла рассыпались по Крещатику. Ударной волной вышибло входные двери городского ломбарда. Телохранители Родионовой поднялись с земли, инстинкт самосохранения заставил их забыть, что они крутые парни. Они осторожно подняли глаза и вскочили на ноги, они опустили глаза, им стало стыдно — Матушка все это время стояла не шелохнувшись. Елена добежала до того места, где только что видела своего сына.
—
Где Андрей… — Она искала его. — Куда они дели Андрюшу? Где мой Андрюша? — Она опустилась на колени и стала копаться во взрыхленной почве воронки. Не было ничего… Пластиковый заряд разнес ее сына в мелкие крошки. — А-а-а-а! — Этот вопль не был похож на рыдание. Это был не крик отчаяния, это вопль был во сто, тысячу крат ужасней. У тех, кто был здесь, волосы встали дыбом. Елену постигла беда, которая хуже ада.
Борис ждал окончания погребения, как свидетели Иеговы ждут конца света. Небо разгневалось на Елену, она была невменяема. Ей не было дела до ритуальных правил и всех этих скорбящих лиц, которых привело на похороны Андрея и Милы все, что угодно, но только не сострадание. Лена истязала себя. Борис был снова подле нее. Накануне состоялся большой совет. Его собрал Борис. Нельзя было допустить паники и разнобоя. От имени Родионовой он объявил, что Матушка временно сложила с себя дела, что Матушка велела передать, чтобы Роланд не вздумал предпринять каких-либо мер без ее ведома. Надо было во что бы то ни стало удержать этого дикаря от беспредела.
Однако за Бориса это сделали другие…
В эти дни Роланд чувствовал себя скверно, и, хотя обозленность на мир и на себя была обычным его состоянием, в эти дни ему было еще хуже — он был зол на свою Матушку. Он не хотел в этом признаться самому себе, но зол он был на нее. Чеченцы убили Олега Никанкина, его брата, а ему не дают с ними поквитаться.
Матушка (Елена Александровна) запретила ему самодеятельность — не сотвори себе кумира! Родионова — его идол, его богиня. Ее непогрешимость всегда вдохновляла его… Одним махом все изменилось. Непоследовательность ее действий теперь пугала Роланда. Ореол всемогущей Матушки, который он без всякой натяжки явственно осязал, сгорел дотла. Он верил в Матушку, своего ангела- хранителя, которая из самых опасных предприятий вытаскивала его невредимым, оберегала Роланда за преданность и любовь, настоящую любовь. Она была сильная, ее не способны были сломить обстоятельства. Роланд был уверен в этом, но теперь, когда он своими глазами увидел растерянность в ее лице, он понял, что ошибался.
Нет, это была не растерянность, это был шок. Кто бы мог подумать, что такое возможно? Слабость, обыкновенная женская слабость — вот что увидел Кутателадзе. Пусть говорят, что сила женщины в ее слабости, однако слабость Родионовой Роланд воспринял болезненно. Он потерял кумира: "Женщине веры нет". Воровская истина заполнила нишу в опустошенном сознании. Роланду было плохо. Он сказал ей и всем, что уезжает в лес на три дня. Его никто не держал.
Он приехал в свой лес. Этот лес был его владением. Кутателадзе официально значился здесь егерем. Это она, Елена Александровна, сделала его егерем. Кутателадзе как-то признался ей, что ненавидит шумные компании, что ему балаган надоел еще в общежитии. Он сказал ей, что мечтает уединиться.
— Добровольно пошел бы в Робинзоны. Если бы для меня на этой земле нашелся необитаемый островок.
Для Роланда Родионова была единственным человеком, перед которым он не постеснялся излить душу. Ему показалось, что только Матушка может по-настоящему понять его. Остальные его боялись. Так было на самом деле. Правда, Роланд не мог предположить, что и Матушка испытывает к нему нечто похожее на страх. Он был убийцей, а, значит, он уже не был нормальным человеком. Он потерял Бога.
Роланд позволил себе расслабиться только один разок, но Матушка не оставила его слова без внимания. Вскоре она подарила Роланду дом в живописном месте. Это была бывшая дача одного из высокопоставленных чиновников ЦК КПУ, выстроенная под сенью густых крон в загородном заказнике. Огромных размеров двухэтажный особняк был сработан из дубовых бревен и органично вписывался в естественный антураж смешанного леса. А Роланда наделили полномочиями егеря. Родионова торжественно вручила ему удостоверение егеря. Кто-то улыбнулся, посчитав церемонию обычным стебом при дворе Матушки. С чувством юмора у нее было в порядке. Но Роланд был не из тех людей, которые предоставляли собственную персону в качестве повода для зубоскальства, а потому, находясь рядом с ним, люди старались меньше улыбаться. Да и не к чему утруждать щеки натянутой улыбкой. Здесь не было ничего смешного. Роланд воспринял сей презент с благоговением. Об истинном значении такого дара знала только Матушка и он. Она поняла его. И Роланд был благодарен ей за это. Ему так понравился дом, что скоро это пристанище стало единственным местом, где Роланд чувствовал себя человеком. Первое время он вдыхал полной грудью кристально чистый воздух, наслаждался безмолвием леса, шорох листвы и щебетание пташек лишь подчеркивали абсолютность здешней тишины.
Но Роланд чувствовал, что ему чего-то не хватает. Он быстро сообразил чего. Здесь, в лесу, Роланд пристрастился к охоте.
Кавказская горячность взяла верх. Здесь он мог стрелять, не опасаясь последствий.
Ему по-своему рисовалось уединение. Его владение гармонично слилось с барабанным аккомпанементом автоматных очередей. Роланд палил не только из автомата. Он стрелял из всего, что было под рукой. Стрелял по всему, что двигалось. За исключением своих телохранителей. К слову, в заказник он брал минимум охраны, от силы — двоих.
Он был хозяином всего этого пространства, огромного лесного массива, напичканного всевозможным зверьем, как тыква семечками. Сезон охоты Кутателадзе измерялся не днями, а патронами в магазине его автомата. Патроны не кончались никогда. Охотничьи ружья у Роланда тоже были. Чудесные тульские ружья. И из них он стрелял по уткам. Но вот зайцев и кабанов он любил подсекать автоматной очередью. Нажимая на курок, Роланд приговаривал:
— Пусть кто-нибудь скажет, что я плохой егерь. Пусть найдут в моем заказнике хоть одного браконьера. Не найдешь, товарищ инспектор лесхоза, ни одному браконьеру нечего делать в моем лесу. Они знают, что здесь строгий егерь.
Но однажды случилось Роланду повстречаться в лесу с браконьером. На самом деле этот человек не был нарушителем. Просто на совете у Матушки было решено убрать одного непослушного банкира, применив суперчистую легенду. Банкира привезли в заказник, и Роланд прихлопнул его из охотничьей двухстволки, увешав труп браконьерской добычей. Дичью, заячьими тушками. Пристрелили для наглядности и лося из Красной книги. Алиби с сопротивлением должностному лицу при исполнении прошло на "ура". Роланд отделался порицанием органов лесного начальства. При этом высказывались даже мнения, что не наказывать таких лесников надо, а поощрять.
Лес… Только здесь Роланд мог уединиться сегодня. И хорошенько подумать над тем, что произошло. Родионова сломалась. Она уже не та, какой он ее знал и которую он боготворил. После гибели крестников она свихнулась. Не ведает, что творит. Опять слушает этого Сумцова. "Я тоже потерял брата, а их это совсем не волнует. С чечней надо идти до конца, я их знаю. Они не остановятся. Только будут делать вид, что остановились. Они злопамятны. Нельзя оставлять ни одного, — Роланд шел по лесу с автоматом наперевес, он палил короткими очередями по кустам и думал, — я что, мальчик их уговаривать? Этот Сумцов все равно не поймет, для них же стараюсь, козлы! Я все равно тебя прикончу, Алхан. Ты первый в моем списке".
По лужайке скакал суматошный зайчонок. Роланд прошил поляну свинцовыми нитками, но в косого не попал. Зайчонок шмыгнул к пеньку и, затравленно озираясь, задрожал от ужаса. Роланд шел к жертве. Он поменял рожок и передернул затвор. Зайчонок вздрогнул, но не сдвинулся с места. Роланд прицелился, чтобы наверняка уложить зайца. Выстрел прозвучал глухо, как бронхиальный кашель.