Страница 39 из 70
—
Закрой рот! Мне пришлось сделать это. Заладил: спала… А все по твоей милости. Другого от неотесанного садовника ждать не приходится… Хотя я не думала, что ты настолько глуп.
—
Ну, этот святоша, конечно, он умный. Ты купилась на его интеллект. И вы, конечно, общались на расстоянии.
—
Боря, неужто ревность парализует твои мозги? Тогда куда ни шло. Но если они всегда работают с такими напрягами, то я в тебе ошиблась. Не ты ли к иконе приделал ножки?
Боря съежился.
—
Ты удивлен? Ну надо же! А ты ведь хотел, чтобы я расплатилась за "Клеопатру"? Расплатилась своим телом. Не повезло тебе. Я расплатилась за твой подарок с другим. Когда обнаружилась пропажа, епископ Симеон припугнул стереть в порошок моего отца и дал понять, что только я могу повлиять на ход событий. Как видишь, он держит слово. С иконой все замяли.
Борис стоял как вкопанный, вытаращив глаза.
—
Что, доволен? Да, я с ним спала. И я беременна… Это будет мой ребенок, так распорядилась судьба.
—
Я убью его, — вырвалось из уст Бориса.
—
Делай что хочешь — у тебя своя голова на плечах, — сказала Лена, — я не стану биться в истерике и кричать навзрыд "Не смен!" Делай как знаешь… Но будь уверен, мне безразлично, что произойдет с этим монахом. Чему быть, того не миновать, но лучше бы этому не быть, честно говоря. Мы с тобой, Боря, и так сделали столько ошибок! Одна сплошная ошибка. Я не хочу, чтобы ты снова влез из-за меня в какую-нибудь авантюру.
—
Все из-за меня… — опустил голову Боря. — Лена, почему ты не сказала тогда? Я бы не допустил этого. Я виноват перед тобой, как искупить?..
—
И твоя любовь ко мне — тоже ошибка. — Лена, казалось, говорила в пустоту. — В чем, интересно, ты виноват передо мной? В том, что потворствовал моим капризам, выжимая себя до капельки, в том, что позволял взбалмошной девчонке играть собой? Боря, пойми, ничего бы у нас с тобой не вышло. Я всегда смотрела на тебя стеклянными глазами. Ты твердил мне, что я красива… У красоты стеклянные глаза? Я говорю тебе правду и прошу усвоить ее раз и навсегда. Не страдай моими страданиями, не бросай уголь в топку моих иллюзий. Пусть догорит последний уголек, и я заживу, наконец, так, как предопределилось… Спокойно и без лишней суеты, уповая на Господа. — Она положила руки на живот. — Видимо здесь мое предназначение, я буду воспитывать маленькою. В этом смысла больше, чем в тысяче неосуществленных мечтаний.
—
Ты рождена для другой жизни! Ты королева! Твою красоту рано или поздно судьба заточит в золотую оправу. Так будет, я люблю тебя! — воскликнул Борис.
—
Опять ты за свое, — вздохнула Лена. — Все в этом мире уже расписано и расчерчено. Каждому свое. И я не стану тянуться за звездами в небе, мне их не достать. Я больше не желаю. Каждый станет тем, кем уготовано стать. А ты увлекся игрой на моем самолюбии. Я себя уже не люблю, я себя презираю. И мне тяжело с тобой общаться. Давай мы больше не будем этого делать. Прости меня за все… — Лена медленно удалялась от застывшего с потупленным взором Бориса.
Борис поднял глаза. Лена отвергла его любовь. Ее красивые ноги неумолимо отсчитывали метры, отдаляя ее навсегда. За ней было последнее слово. "Я сдался, я проиграл. — По телу промчался озноб. — Не может быть". Он выпалил с горечью. И слова догнали Лену:
—
Ты будешь королевой! Я сделаю тебя королевой!
Симеон, изрядно покружив по городу на общественном транспорте, добрался до желанной окраины. Но как только он вышел из автобуса, на остановке его сковала нерешительность. В автобусе он мало-мальски знал, куда ехать, но теперь он абсолютно не ведал, куда идти. В квартале Либенштайн было темно и страшно. И настолько ли желанна эта окраина, чтобы сейчас не взять и бросить все к чертям? Может, действительно, вернуться, чем искать приключений в этом бандитском квартале, в этих неудобных джинсах и свитере не по размеру? И все же Симеон зашагал навстречу опасности в паре со своим страхом, полагая, что у него нет выхода, что все равно никто за него не решит его проблем, а перепоручать такое дело — рыть самому себе могилу. Да и не доверил бы он свою тайну никому.
В слабом освещении единственного уцелевшего от рогаток детворы фонаря Симеон разобрал надпись на табличке, небрежно прибитой к углу дома —"Морген-штрассе". Улица была пустынной
и
захламленной мусором. Симеон застыл на перепутье. Вряд ли кого он отыщет в этом закоулке. Симеон вздохнул. Выходит, он заблуждался, посчитав, что в квартале эмигрантов без труда сможет встретить отчаянных парней, готовых за приличное вознаграждение осуществить его план. Симеон насторожился… Две тени шмыгнули из закоулка. Он прижался к стене. "Какой я тупица, — раскаивался в собственной опрометчивости Симеон. — Интересно, как я себе это представлял. Да они скорее меня самого прикончат, чем станут выслушивать байки о каком-то вознаграждении".
Тени остановились на тротуаре с противоположной стороны улицы и стали о чем-то переговариваться. "Заметили!" — сжался Симеон, и в данную секунду никто не убедил бы епископа, что тот оказался на этих задворках именно для того, чтобы встретиться с готовыми на все ребятами.
—
Эй, ты чего там стену подпираешь! — вопрос застрял в ушах епископа. Он не ответил, теням это не понравилось. — Чего, воды в рот набрал?
—
Да нет, ребята… Я… просто заблудился, — задребезжал голос Симеона.
Тени подошли. Опасения Симеона были не напрасными. Перед ним стояли настоящие головорезы. Как раз такими он представлял уголовников. "Сейчас они воткнут* в меня нож", — посетила епископа тревога, он еле сдержался, чтобы не закричать "караул!"
—
Чудило! Ты не заблудился, — сказал один из уголовников. — Ты запутался в своей козлиной бороде. Ты что, хиппи? А ты знаешь, что я с моим братаном поклялись до конца дней своих истреблять хиппанов. А?
От удовольствия, связанного с тем, что жертва легко поддается запугиванию, уголовник вошел в раж, Он сгорбился и вытянул шею, принял еще более угрожающий вид. Тон его голоса становился более угрожающим:
—
Ты, дядя, никак, в штаны наложил? Ты чего, хочешь, чтоб я в твоих газах задохнулся? Заткни свою задницу, или ты ею дышишь?!
—
Ребята, ребята… Господи, помилуй… Я не хиппи. Что вы?! Я священнослужитель. Прошу вас, я тоже русский. Как мне повезло, что встретил в этой кромешной тьме соплеменников! Я как раз хотел встретить таких ребят, как вы…
—
Надеюсь, что это тебя не растрогало, святоша. Если ты хотел встретить таких, как мы, то почему до сих пор не вывернул карманы? А ты, Кабан, спрашивал, за какие шиши будем гудеть сегодня, — улыбнулся Седой, посмотрев на своего приятеля. — На ловца и зверь бежит. Ну, — цыкнул он бородатому незнакомцу, — поторапливайся, или тебе помочь? С нуждающимися надо делиться.
—
Ребята… ради Бога… Я отдам все, что у меня есть. Вот, пожалуйста, это мой кошелек. Я дам вам больше, если вы меня выслушаете. Пусть это будет авансом. Я хочу просить вас об одной услуге.
Седой и Кабан переглянулись. Кошелек забрал Седой и, вынув содержимое, не забыл незаметно для Кабана всунуть половину денег себе в карман.
— Не густо, — фыркнул он. — Святоша, моему приятелю не терпится выщипать волосины из твоей бородки. Ты был недостаточно щедр, чтобы лишить его наслаждения. Придется тебе потерпеть. Правда, могу уговорить его сдержать себя, если в твоих джинсах найдется еще пара сотен.
—
Клянусь, у меня больше ничего нет. Я прошу вас… во имя Господа! Будьте милосердны, — глотая слова, умолял Симеон, — я дам вам больше. Гораздо больше. Только выслушайте меня… У меня к вам деловое предложение…
—
Кажется, святоша с приветом, — тихо шепнул на ухо Кабан Седому, — от него толку не будет. Чего еще надо? Бабки вытрусили, пора валить.