Страница 14 из 18
Но тут снова заговорила Она, и весь лед, и иней, и морозная ночь улетучились:
- Дайте ему новую одежду и коня. Иди, о Абид, и приведи себя в порядок.
Пока он лобызал край Ее ковра, в небе трубили и кричали, как птицы, ангелы.
- Пойдем-пойдем, - его пихнули в бок, и этот голос звучал куда менее любезно.
Но в небе Абида продолжали летать белые люди верхом на пестрых лошадях и развеваться знамена Пророка. Пошатываясь от счастья, он шел навстречу славе и богатству, ступая по коврам, на которых сидели гурии рая и улыбались ему - Абиду ибн Абдаллаху.
Однако удача Абида ибн Абдаллаха исчерпалась, стоило ему покинуть собрание красавиц.
Сопровождавшая его ворчливая гурия испуганно вскрикнула, евнухи шарахнулись, а в уши ворвался - опять! - топот копыт.
- Эт-то кто?!! - заорал страшно знакомый голос, и Абид понял, что ангелы - отлетели.
Точнее, отлетели добрые ангелы. А на их месте воздвигся один, но самый для аш-Шарийа главный. Ангел-истребитель верхом на бледном коне серой рассветной масти. Тарик.
- Я тебя спрашиваю - что ты здесь делаешь, о засранец?! Что ты делаешь вдали от своего отца, о сирота-говнюк?! А?!
В отчаянии Абид расхрабрился. В вертящемся вокруг кольце стремян, и шитых золотом попон, и проплывающих перед глазами панцирных чешуек он отчаялся найти взглядом страшного всадника и крикнул:
- Меня взяла на службу госпожа Хинд!
- Что?!
- Я не вру, клянусь Все...
Тут он получил подзатыльник.
- Я не вру!
Сиглави вперся ему в лицо своей длинной щучьей мордой.
- Войскам Абдаллаха Абу-аль-Хайджа велено отправляться в столицу. Как ты посмел нарушить приказ? - тихо спросил Тарик, и Абид понял, что когда нерегиль орал, его, Абида, жизнь была в меньшей опасности.
Ни на что не надеясь, он решил отвечать честно:
- Отец выгнал меня.
- За что?
- За тебя, сейид.
- Не понял.
- Я сказал, что ты, сейид, - величайший из героев аш-Шарийа. А он хлестнул меня по лицу плетью.
Абид поднял лицо, на котором еще саднило свидетельство размолвки с отцом. В бледной острой морде нерегиля ничего не дрогнуло. Даже глаза не сморгнули. Тем неожиданнее прозвучало совершенно человеческое горе в ответных словах:
- Уходи, о Абид. Садись на ближайший корабль - и отплывай.
- Почему, сейид? - прошептал юноша.
Тарик наклонился к нему с седла - низко-низко. Здоровенные серые глазищи раскрылись во всю немалую ширину, и Абид невольно попятился.
- Я проклят, Абид.
Юноша - в который раз уже - сглотнул и попятился еще.
- Все, кто рядом со мной, - погибают. Когда-то давно у меня были друзья. Они пошли за мной в поход и погибли. Я не хочу видеть твою смерть, о Абид. Уходи.
Звеня железными чешуйками панциря, нерегиль выпрямился в седле. Сиглави затоптался и вытянул задние ноги, сердясь и требуя скачки.
- Лучше смерть, чем позорное возвращение к отцу, - неожиданно твердо выговорил юноша. - Я никуда не уеду.
В лице Тарика ничего не дрогнуло. И не изменилось. Глазищи медленно, не по-человечески смигнули.
- Как знаешь.
Пустой сумеречный голос, словно и не слышались с нем мгновение назад подлинные горечь и сочувствие.
Нерегиль тронул сиглави, и через мгновение Абид снова остался наедине с чихающей и бормочущей проклятия гурией.
Уже отойдя на порядочное расстояние, он решил обернуться.
Тарик подсаживал на коня сумеречницу в распашном платье-халате. Девушка ставила ногу в стремя, и видно было, что на ней просторные штаны, похожие на шальвары. Сумеречница легко взбросила себя в седло и посмотрела на нерегиля.
Абид разглядел ее лицо и тут же отвел глаза. В нем было столько замкнутого на себе, отрешенного счастья, что юноше стало стыдно - словно за поцелуем подсматривал.
Потом Абид не выдержал и обернулся снова. Тарик вел коня под уздцы - куда-то прочь, в песчаные дюны, на которых ветер трепал камыш и сухой кустарник. Девушка покачивалась в седле, тяжелые волосы отдувало с прямой спины в сторону. Нерегиль поднял голову и обернулся. Что-то сказал. А девушка весело, весело засмеялась.
На горизонте торчали щербатым гребешком Маджарские горы. Издалека хребет казался безобидно низким и состарившимся. Время погрызло горы, вода погрызла горы, горы осели широкими седловинами. Не осталось острых сколов, страшных пиков, зеркальных обрывов. Серо-бурый песчаник отрогов плавно повышается, повышается, верблюду все труднее шагать - а потом раз, и ты на перевале. А перед тобой выбитая тропа, плавно идущая вниз, к крошечному оазису среди редких пальм.
Все это было обманом.
Вблизи Маджары вставали отвесными скалами с крупными валунами у подножия. Да, в паре мест они проседали перевалами, но страшная громада, нависавшая над предгорьями, внушала путникам священный ужас.
А то, что виделось гладкой, уходящей к виднокраю пустошью, на поверку оказалось лавовым плато. Мариды вернулись из разведывательного рейда траурно-серыми от печали:
- Аль-харра, воистину мы видели аль-харра, там нет ничего кроме больших камней. Долина непроходима ни для человека, ни для коня, - важно кивал Амр ибн аль-Сад, старший над маридами.
Остальные джинны тоже кивали большими полосатыми - как джинны любят носить - чалмами.
Такие же безжизненные пространства разведчики видели несколько недель назад под Дайр-Айюбом: на фарсахи и фарсахи вокруг простирались неживые поля черно-серых каменьев. Словно земля отрыгнула лишнее и отвернулась от непотребного зрелища. Круглое солнце в белесом небе и молчащая мертвая равнина под ним. Аль-харра начинались неожиданно: вот только-только ты ехал по зеленым от тамарисков склонам, и вдруг раз - все кончилось.
Мариды прятали руки с лишними пальцами и шелестели тихими, ночными голосами.
- Воистину на этой земле творится странное. Клянусь Всевышним, - тут Амр ибн аль-Сад значительно поднял палец с длинным когтем, крашенным золотом, - я не видел более удивительных мест.
- Объяснись, о Абу Салих, - вежливо попросил халиф.
Ночи здесь тоже изматывали - смутным, давящим чувством тревоги. Словно уперт в тебя чей-то большой глаз. И смотрит - брезгливо, как на вонючего древесного клопа. Призывы муаззинов к рассветной молитве войско встречало радостным гомоном: азан избавлял от гнетущей тоски и обещал восход солнца.
Но до рассвета еще далеко. Ущербная луна остро мелькала в разрывах туч - странных, беззвучных, без ветра плывущих туч. Ночные облака в аль-Ахсе вели себя причудливо, словно обладали собственной волей.
- Мне приходилось бывать в здешних краях, - строго сказал марид.
Золотой коготь поскреб в аккуратно расчесанной бороде.
- Клянусь именем Могущества - перед Маджарским хребтом не было аль-харра. Здесь цвели оазисы, распахивались поля. Ветры приносят с моря много дождей - говорили, здесь палку в землю воткнешь, и она расцветает.
Кстати, о дождях. Зимних дождях. За месяц с неба не упало ни капли.
- Как же нам приблизиться к горам, о Абу Салих? - почтительно спросил аль-Мамун седого марида.
- Все в руке Милостивого, - тихо отозвался джинн. - Но мы видели проход и путь к хребту.
- Воистину видели, - важно закивали полосатые тюрбаны его спутников.
- Долина теперь пролегает ближе к морю. А где-то за фарсах от гор аль-харра заканчиваются, и мы сможем подойти к перевалам.
- Слава Всевышнему! - поднял обе ладони аль-Мамун.
- Слава Всевышнему! - шелестяще отозвались мариды.
Отпустив джиннов с благодарностями, халиф повернулся к военачальникам:
- Завтра мы снова пойдем на штурм Хисн-аль-Бара. Я не оставлю замок в тылу. К тому же войску нужны припасы. Идите, готовьтесь к бою.